Назови меня по имени
– Ты случайная, случайная!
Девочки катались по полу, вцепившись друг другу в плечи, в волосы – во всё, до чего можно было дотянуться. Они пыхтели и визжали – пока не прибежала бабушка и не задала им ещё большего жару.
Кстати, взрослая Алька начисто забыла про драку. Как-то раз через много лет Маша пыталась напомнить ей про себя «случайную», но сестра только мотала своей красивой головой и расширяла глаза, миндалевидные, чуть зауженные к вискам, подведённые тоненьким чёрным карандашом.
Ф-фух. Ну, вот теперь всё встало на места, сказала себе Маша и потушила окурок.
Ничего, мы ещё поглядим, кто здесь в вашем прекрасном мире случайный. Кто здесь нужный, а кто ненужный, подумала Маша, глядя вниз, на голые кроны деревьев, на крыши домиков частного сектора.
До окон седьмого этажа доплыл запах дыма берёзовых дров; там, внизу, жители частного сектора топили печи. Запах воздуха над подмосковным городом, на окраине которого стоял Машин дом, невозможно было спутать ни со столичным, ни с петербургским. Печной дух стал неотъемлемой частью её новой родины.
Когда Маша уже домывала посуду, стукнула дверь детской. В коридоре появился Петька. Он стоял на полу без тапочек, в одних трусах и майке, потирая глаза основанием ладони.
– Обуйся! Простудишься.
Маша домывала противень, на котором остался пригоревший жир.
– Выходит, я к папе еду всего только на одну неделю? – спросил Петька. – Так мало?
– А тебе надо на сколько? На всю жизнь, что ли? – Маша потрясла пузырёк с чистящим средством, пытаясь добыть оттуда ещё хотя бы каплю.
Подняв голову от раковины, бросила Петьке:
– Умывайся давай, сейчас в магазин пойдёшь.
Но Петька всё ещё стоял в проходе.
– Мам.
– Ну, что ещё? – Она строго на него взглянула. – Не ковыряй обои, кому сказано!
Петька вздохнул.
– Мам, а можно… Можно, я прилечу обратно не одиннадцатого, а тринадцатого?
– Чего-о? – Маша вскинула брови. – Ты в прошлой четверти столько занятий пропустил, еле нагнал. И снова отдыхать собрался?
– Ну ма-ам…
– Нет, это просто кошмар какой-то!
Она сдёрнула со стены пёстрое вафельное полотенце, размахнулась и, подскочив к Петьке, шлёпнула его по голым коленкам:
– Умывайся, кому сказала!
Сын отпрыгнул и скрылся в ванной. И уже когда Маша, шумно сдувая со лба упавшую прядь, забросила полотенце на плечо и вернулась на кухню, дверь ванной комнаты отворилась, и оттуда высунулась растрёпанная Петькина голова.
– Ма-ам? Может, я всё-таки останусь до тринадцатого?
Глава 4
Способ пережить третье января был только один: покрепче сжать зубы и пореже смотреть на циферблат. «Дежурства в школе никто не отменял», – говорила директриса. На один день Маша должна была забыть о каникулах и приехать на работу, чтобы потом, в конце дня, снова отыграть всё обратно и сделать вид, что отдых продолжается. Вечером Марк ждал её в гости, а ради этой встречи стоило потерпеть и всё остальное.
Маша добралась до школы, как и положено, к девяти часам. Дороги в городе стояли непривычно свободные, каждый пятый светофор не работал и мигал жёлтым светом. Такой же пустой и неуютной показалась Маше её собственная квартира, которую она покинула сегодня без сожаления.
Она вспоминала вчерашний Петькин отъезд и то, как сын торопился поскорее покинуть зал регистрации, чтобы пройти наконец за белую пластиковую перегородку, на территорию свободы, где никто не окрикнет, не одёрнет, не прикажет надеть шапку. Маша прекрасно понимала, что ребёнок, конечно же, не перепутает номер выхода и отыщет своё место в самолёте. Волноваться было не за что. И всё-таки… Она впервые отпустила его лететь одного и до последней секунды пыталась задержать сына – чтобы сказать ему что-то, и ещё, и ещё, повторить какие-то бессмысленные предостережения.
После возвращения из аэропорта день прошёл быстро, словно промелькнул. Такой же короткой оказалась ночь – и Маша словно бы перенеслась из вчерашнего дня в сегодняшний, прямо в здание школы.
Дверь открыл дежурный охранник, седоватый человек в чёрной форме с нашивкой.
Во время Машиного дежурства должны были прийти рабочие, чтобы начать белить потолок в комнате группы продлённого дня; в обязанности дежурного учителя входил контроль за работой мастеров. Рабочие пришли почти одновременно с Машей. Она проводила их на второй этаж, и через несколько минут по гулким школьным коридорам прокатились характерные звуки; в комнате отдыха двигали мебель. Старший работяга зычным голосом отдавал команды младшему на их родном языке – наверное, на таджикском, решила Маша. Младший послушно выполнял указания. Для порядка потоптавшись одну или две минуты в помещении продлёнки, учительница прикрыла дверь и оставила мастеров в покое.
Трёхэтажное здание школы было старым и типовым. Оно давно требовало ремонта, который производился точечно, большей частью в каникулы и в основном с помощью денег, добытых через родительский комитет. Например, на ремонт помещения продлёнки, которое принято было именовать «комната отдыха», денег дали родители Данилы Красневского, выпускника из 11-го «А» класса.
Маша уже третий год писала заявки на установку новых пластиковых окон в кабинете русского языка и литературы, но её требование всё ещё числилось в конце списка, хотя многие другие хозяйственные запросы, поступившие гораздо позже, странным образом решались без очереди.
– Будет лучше, если вы сами попытаетесь найти средства для установки окон, – намекала Маше Нинель Валентиновна. – Поговорите с родителями слабых учеников.
Маша не умела выбивать деньги из родителей. Не умела и учиться этому не желала; лет семь назад, на одном из педсоветов она чересчур резко – как это свойственно молодым и неопытным людям – высказала своё мнение о подобном способе поиска средств. Машина принципиальность надолго настроила против неё почти весь педагогический коллектив.
– Жаль, не застали вы Инну Сигизмундовну, – ответила на Машин выпад одна из её старших коллег. – Сталинистка, выжившая из ума. Вы с ней очень похожи.
Инна Сигизмундовна считалась легендой школы. Коллеги терпеть её не могли за то, что взяток от родителей она никогда не брала, а в спорных ситуациях всегда рубила правду-матку. Старуха дожила до звания заслуженного учителя, и, так как никто не мог заставить её добровольно проститься с преподаванием, в восемьдесят два года Инну Сигизмундовну вынесли из школы ногами вперёд в буквальном смысле слова.
После педсовета, где Машу сравнили с «выжившей из ума сталинисткой», молодой учительнице так и не удалось наладить дружеские отношения со старшими коллегами.
Ещё одной причиной постоянных конфликтов учителей и начальства были школьные дежурства.
Вменить учителям обязанность дежурить по школе в праздничные дни было частью приказа, который администрация утвердила на заседании школьного правления. Пункт значился в Уставе, но содержимое этого внутреннего документа сильно расходилось с содержимым Трудового кодекса. Молодые учителя время от времени пытались оспорить Устав и отказывались дежурить, но противостояние директрисе, что ни говори, было делом рискованным. Бунтари в коллективе долго не задерживались. Им создавались особые условия, и они уходили сами.
Директриса Нинель Валентиновна давно уже перешагнула пятидесятилетний рубеж, но одевалась в голубые, розовые и светло-серые приталенные костюмы, чем задавала пример всем женщинам, работавшим под её руководством. В любой черте начальницы глубоко отпечатались следы власти и упорного пути к ней. Её нижняя челюсть с рядом желтоватых зубов настолько неестественно выпирала вперёд, что всё остальное в её внешности казалось второстепенным: и крупные родинки на лбу, и тяжёлые веки, и бульдожьи брыли, размывавшие контур лица, всегда покрытого тональным кремом. Все знали, что под плотным слоем косметики директриса прятала большое красное пятно в форме бабочки, крылья которой соединялись на спинке носа. Много лет Нинель Валентиновна носила одну и ту же причёску – платиновую халу на затылке, закреплённую шпильками.