Назови меня по имени

Кутузовский проспект Маша постаралась проехать как можно быстрее; именно отсюда лежала самая короткая дорога до работы, о которой не хотелось вспоминать. Потом свернула на Третье кольцо, потом – на Сетунский проезд.
– А Сетунь – это от слова «сетовать»? – спросил Петька сонным голосом.
– Нет, это «болото» или «трясина». По-древнерусски.
На повороте к Воробьёвскому шоссе стоял гаишник; кто знает, что он там делал в новогоднюю ночь и каких нарушителей надеялся изловить, но Маша удивилась и испугалась, ударила по тормозам и, готовясь к худшему, напряжённо сжала руль. Человек в зелёном жилете равнодушно смотрел в другую сторону. Когда машина автоинспекции осталась позади, Маша громко выдохнула. Она уже повернулась к сыну, чтобы сказать, как им повезло на этот раз – доехать до смотровой площадки и не попасться в лапы родной автоинспекции.
  
Петька спал, прислонившись к боковому стеклу. Волшебство кончилось, серебряный треугольник умолк. Маша что-то не рассчитала, не успела, да и разве это возможно – опередить детский сон, когда циферблат показывает уже без малого два часа ночи.
Вдоль всей Университетской площади стояли плотно припаркованные автомобили. Парочки и шумные компании прохаживались по улице напротив смотровой площадки. Пешеходы бесцеремонно заняли всё пространство, включая проезжую часть.
Маша заглушила мотор, оперлась на руль руками и подбородком. Как только дворники перестали работать, лобовое стекло сразу же покрылось снежными кляксами. Смех празднующих горожан, крики и залпы салютов с запозданием доходили до Машиного слуха. Люди теперь казались ей далёкими, почти инопланетными жителями, может быть, даже антиподами, обитателями другого полушария.
Она сидела, облокотившись на руль, и смотрела на стекло, залепленное снегом, – пять минут, десять, двадцать. Волнами до неё докатывался ритм какой-то популярной песни, он то нарастал, то стихал. Маша медленно приходила в себя после полёта по ночной Москве и уже не понимала, для чего он был нужен, этот полёт.
Так и заснуть недолго, подумала она и представила себе, как они с Петькой утром первого января просыпаются в машине, припаркованной на Воробьёвых горах. Ни тебе кофе сварить, ни зубы почистить.
Маша включила левый поворотник и в несколько приёмов, переключая передачи, медленно отчалила от поребрика – так, до сих пор по-петербургски, она называла московский бордюр. Маша долго переучивала себя говорить правильно и почти уже было переучила – а вот сегодня снова выскочило это корявое словечко.
Её «тойота» аккуратно проползла мимо смотровой площадки. С противоположной стороны возвышались роскошные зубцы высоток Московского университета, подсвеченные цветными прожекторами.
За окнами раскачивались дома и деревья. Когда по правой полосе на большой скорости промелькнуло несколько автомобилей, Маша вдруг поняла, что тащится по проспекту еле-еле, совершенно бездумно и бесцельно. Она вдавила педаль в пол. Фонари, сонно глядевшие сквозь мелкую снеговую пыль, наконец рванулись с места и побежали.
Маша кружила по улицам, ехала куда глаза глядят и сама не заметила, как оказалась на Маросейке, а потом уже и на Покровке. Несмотря на развесёлый свет рекламных вывесок, ночь стала темнее и глубже. Праздничная подсветка мигала, а больше на улицах движения уже почти не было – автомобили стояли припаркованные во дворах и вдоль проезжей части. Город отгулял, отплясал свой законный праздник и постепенно погружался в сон, ещё зыбкий и некрепкий.
«Тойота» повернула, и за окном показалась светлая башенка с квадратными зубцами. Маша зарулила во двор.
Свет уличного фонаря ударил по глазам. На пассажирском сиденье тревожно заворочался Петька. Он разлепил веки и, сопя, попытался разглядеть картину за окном.
– Мам? Мы что, приехали к дяде Марку?
Маша нашла в себе силы бросить взгляд на окна первого этажа, те, что находились справа, прямо над крышей машины.
В окне горел свет. Неяркий – значит, в комнате зажгли не большой потолочный светильник, а лампу-ночник. От ночника текли мягкие волны приглушённого оливкового оттенка, и Маша ещё несколько минут, как завороженная, следила за его колыханием.
  
Глава 3
 
Зайцы-зайцы, просыпайцы. Зайцы-зайцы, умывайцы.
Зайка первый и второй. Тот, кто первый, тот герой.
Ненавистная песенка. Интересно, кто её выдумал. Может, отец? Хотя будить дочерей по утрам было именно маминой работой. Бабушка тоже пела про зайцев – летом, когда внучки жили на даче. Нина Александровна повторяла только первую строчку и никого не призывала вскакивать с кровати и быть первым – за лето сёстры отвыкали от борьбы за умывальник.
Счастье, когда тебе тридцать четыре года, ты в доме старшая, и утром (ну, хотя бы в каникулы) тебе позволяется спокойно лежать в кровати и досматривать сон, а не лететь опрометью в ванную, чтобы доказать, что ты герой и ты первая, ты, ты, а не твоя заспанная старшая сестра, которая ищет под кроватью свой тапочек и никак не может его найти.
Маша сделала усилие и села. Нашарила на спинке стула старый махровый халат, запахнула его и направилась в ванную комнату – никто её туда не гнал, но повторно засыпать она не умела. Если в голову попала какая-нибудь тревожная мысль и побежала по кругу – бессмысленно лежать и мучиться: лошадка всё равно пробежит столько, сколько ей положено.
Прежде чем лечь спать, они с Петькой сгрузили грязную посуду в раковину, но стол, выдвинутый на середину комнаты, так и не убрали.
Хрущёвские квартирки однотипны. В детстве Маша видела много таких квартир, когда бывала в гостях у школьных подружек, но никогда не думала, что ей самой придётся жить в подобных условиях. Раньше её всегда поражали и теснота, и однообразие маленьких жилищ, и незамысловатая мебель, вписанная в убогие пространства. А сейчас – ничего. Жить можно.
В хрущёвке не может поместиться большой обеденный стол – а у них в Ленинграде был именно такой стол, сработанный из покрытого лаком морёного дуба, и занимал он половину гостиной. Раскладная конструкция, которую Маша вчера вытащила из угла и накрыла скатертью, обычно стояла в маленьком пространстве между окном и стеллажом. Это было Машино рабочее место, здесь она по вечерам проверяла самостоятельные работы учеников. Так работать можно было хоть каждый вечер – пока директриса не добавила в школьный устав пункт, запрещающий проверку тетрадей на дому.
Две бутылки шампанского – детское и настоящее – всё ещё стояли открытые на краю стола. Вернувшись из ванной, Маша с досадой подумала, что напитки пора выбрасывать.
Подумала, придвинула к себе стоящий на столе пустой бокал и налила его до краёв. Кислое, тёплое, но пить вполне можно.
Какая безумная новогодняя ночь! Ожидание Марка и поездка в Москву в пьяном виде, да ещё и с ребёнком на борту. Не дай бог, Петька расскажет о поездке своему отцу. У бывшего Машиного мужа, подкованного в юридических делах, наконец-то появится повод отобрать у неё ребёнка – а Маша всегда боялась, что Петькин отец однажды это сделает. Но нет, Петька не расскажет, успокоила она себя. Он не такой. Иначе бы она ни за что не отпустила его в Петербург на новогодние каникулы.
Сегодняшний день и завтрашнее утро следовало посвятить Петькиным сборам перед поездкой в родной город. Если бы хоть раз на каникулах у неё была возможность взять и забыть, что у Петьки есть отец! Но забыть об этом было невозможно, ведь в Машиной квартире о Петькином отце напоминали очень многие вещи.
Петькина комната была набита этими напоминаниями снизу доверху. Здесь стояла самая дорогая техника и мебель, и вся она была куплена Машиным бывшим. Когда они только переезжали в Королёв, Петькин отец время от времени звонил Маше и требовал напомнить размеры новой комнаты сына. Маша делала замеры, а через неделю к ним приезжали рабочие и поднимали на седьмой этаж то шкаф, то письменный стол, то раскладной диван с ортопедическим матрасом.
– Офигенно! – восхищался Петька. – Мам, приляг, ну приляг же, тебе обязательно понравится!