Назови меня по имени

Маша не была против. Она просто боялась за Алёшино здоровье.
– Ну, знаете, – сказала Горячева, – как родители решат, так и сделаем. Им всё-таки виднее.
Возможно, Светлане Павловне и Владимиру Львовичу многое было действительно виднее. Они прекрасно понимали, что на посещение школы у Алёши уйдёт гораздо больше времени и сил, чем на занятия с приходящими учителями. Откуда мальчик возьмёт дополнительные часы? Конечно же, ради успешной сдачи экзаменов ему придётся пожертвовать уроками рисования.
  
Понимал это и сам Алёша. Однако его настрой Маше понравился. Молодой человек сказал, что художник обязан знать жизнь, и не вечно же ему сидеть взаперти.
– Вот, – почти удовлетворённо буркнул Владимир Львович, услыхав Алёшин ответ. – Мужик растёт. А не какая-нибудь там… Орхидэ´я.
И Маша успокоилась. Она подумала, что, наверное, в каждой человеческой судьбе всё происходит так, как нужно, – и тогда, когда нужно. Значит, настало время Алёше вернуться в свой класс. К тому же – она знала это по себе и находила тому немало подтверждений – последний год учёбы для ребят очень часто становится самым интересным, самым запоминающимся. Может, и у Алёши всё сложится так же.
– Если вдруг в школе начнутся какие-то трудности, – сказала она ученику на прощание, – или что-нибудь окажется непонятно, можешь всегда обратиться ко мне.
– Ладно, – улыбнулся Алёша. – Но вы же придёте в следующую пятницу?
Он стоял возле своего этюдника и смотрел на Машу – шея чуть вытянута, взгляд устремлён вперёд.
– Куда от тебя денешься, – вздохнула Маша. – Приду.
  
Глава 7
 
Маша немножко знала этот городок, который раньше назывался Загорском, а сейчас носил красивое старое название – Сергиев Посад. Он рос вокруг лавры, как пристройки вокруг хутора; жизнь здесь стекалась к главной улице, которая в новых посадских реалиях сохранила советское название – проспект Красной Армии. По обе стороны проспекта стояли двух– и трёхэтажные здания конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Дороги в Посаде были разбитыми, и поэтому Маша ставила машину на стоянку возле монастырского комплекса.
Они с Иркой шли по аккуратно расчищенной тропинке – к храму.
– Когда ты, Маруся, наконец найдёшь себе нормального мужика? – тараторила Ирка. – Сильного, энергичного. Вот Марк твой, он кто? Трепло и больше ничего. А надо, чтобы мужик всё для тебя делал, поняла? Ты подумать ещё не успела, а он уже р-раз – и принёс на блюдечке с каёмочкой. Вот что ты всё смеёшься? Смейся-смейся! Я сегодня обязательно свечку за тебя поставлю. Николая Угодника попрошу, чтоб тебе в этом году повезло. И вот увидишь, всё будет, как я сказала.
Ирка говорила совершенно серьёзно.
– Тебе надо было выйти замуж за китайского императора и каждый год штамповать ему наследников, – парировала Маша. – А сама вышла за простого парня.
– Ой, не могу. Императора! – Ирка хихикнула и поправила платок. – А тебе, дорогая моя, давно пора родить второго. Доченьку надо родить, поняла? И не от придурка этого, а от молодого и здорового мужика.
Цель Иркиного приезда в лавру была незамысловатой. Два месяца назад она сделала аборт, и, хотя не сомневалась в том, что поступила правильно, для полного спокойствия ей всё-таки требовалась беседа с батюшкой, пусть даже непродолжительная.
Это был не первый Иркин аборт. Жизненная сила, заложенная в неё природой, кроме прочего, проявлялась в способности к зачатию. Дважды за последние семь лет Ирка перевязывала маточные трубы, и дважды лигатуры рассасывались, повергая в замешательство и врачей, и саму Ирку, и всю её родню.
У них с мужем уже было двое детей, десятилетний мальчик Серёжа и дочка Дашенька, четырёх лет, Машина крестница. Ирка, в прошлом секретарша в деканате, так и не вышла на службу после очередного декретного отпуска. Она вела хозяйство и получала небольшой доход со своего давнего хобби: пройдя несколько уроков у профессиональных кукольников, Ирка мало-помалу сама становилась востребованным мастером. Её приглашали вести семинары, она участвовала в выставках и время от времени брала частные заказы.
– Ну ладно, пойдём ставить свечки, – сказала Ирка. – Или сначала на исповедь?
Пахло плавящимся воском. Маша стояла неподалёку и наблюдала, как Ирка склонилась перед батюшкой. Голова подруги была покрыта фиолетовой, вышитой серебряными нитками епитрахилью. Священник что-то тихо говорил над ней – но говорил недолго. Ирка быстро выскользнула из-под накидки, сдвинула на лоб съехавший платок и, перекрестившись, направилась занимать другую очередь, к причастию.
– Ну что? – Маша участливо поддержала подругу под локоть.
– Как рукой сняло, – сказала Ирка и, заметив Машин недоверчивый взгляд, добавила: – Честно-честно. Гораздо легче.
– Ну и хорошо, – улыбнулась Маша.
Ирка замедлила шаг и краем глаза посмотрела на подругу.
– Марусь, тебе бы тоже исповедоваться… Я же вижу, как ты бьёшься, – завела она старую шарманку. – А батюшка тебе помог бы. Зря ты ушла. И к причастию не пойдёшь?
Маша вздохнула.
– Куда мне к причастию, – сказала она. – Вечером я не постилась, да и утром кофе выпила.
Ирка всплеснула руками.
– Ой, посмотрите на неё! Кофе она выпила. Я вот тоже утром кофе выпила, а ещё яичницу съела и три сигареты скурила. Пост – это же чистая формальность.
Маша улыбнулась.
– Ну конечно, формальность. – Она заправила волосы под платок и оглянулась. – Как много народу-то.
– Рождество скоро, – сказала Ирка. – Всё-таки не пойдёшь на исповедь?
Маша вышла на крыльцо, повернулась к храму и трижды перекрестилась на купола. День был пасмурный, и над крестами, в небе, затянутом однородной серой массой, крикливыми стаями летали галки.
Вдоль дорожек росли голубые ели, почти такие же, как те, что отец давным-давно приносил домой на Новый год. Маша добрела до выхода, постояла возле шахматных стен Надвратной церкви. Пилястры Надвратной оплетали неприлично большие, тщательно прорисованные фиолетовые гроздья винограда.
Она прохаживалась по расчищенным дорожкам и смотрела по сторонам. Во дворе лавры было полно народу. Большинство стояло в длинных очередях на исповедь и причастие, эти очереди тянулись вдоль дальней стены, до самых Больничных палат. Остальные паломники, прихожане и туристы бродили по территории. Особенно ярко выделялись шумные, цветные компании японцев с фотоаппаратами и живописные группы священнослужителей. Полы их чёрных одеяний развевались на ветру, лица семинаристов и служек выглядели отрешённо и непроницаемо.
Возле входа в собор были навалены строительные леса; видимо, здесь завершались (или только начинались?) реставрационные работы. Маша прошла вдоль стены, выбеленной извёсткой, облезшей там и тут настолько, что была видна фактура кирпичной кладки. Осмотрела низко расположенные, зарешеченные окна с красно-коричневой облупленной краской по рамам. Полукруглая арка выглядела поновее и повеселее, в глубине её находилось подсобное помещение, а рядом стояла прислонённая к заржавленному козырьку высокая лестница.
– Кого-то ищете? – обратился к Маше человек с бородкой, в длинной тёмной одежде и чёрной круглой шапочке.
– Нет, – ответила Маша. – А что это за строения?
– Здесь гулять не благословляется, – серьёзно сказал юноша. Словно опасаясь встретиться с Машей глазами, он сразу же отвёл взгляд.
Маша насмешливо посмотрела на него и развернулась. Удаляясь от арки, она чувствовала, как служка, уже без тени смущения, смотрит ей в спину.
В маленькой барочной часовне рядом с Успенским собором находилась купель. Люди приближались к купели, крестились и набирали святую воду в пластиковые бутылки. К источнику подошёл незнакомый мужчина, перекрестился и с важным видом поднёс к серебряному крану бутылку из-под кока-колы. Наблюдая за простодушным дядькой, от которого к тому же разило перегаром, Маша улыбалась и прятала улыбку в край платка, серого с мелкими розовыми цветами.