Назови меня по имени

Именно Машина фамилия сыграла важную роль в выборе, сделанном Алёшиными родителями.
Владимир Львович удивлённо вскидывал брови и причмокивал губами, когда листал бумаги и рекомендации Марии Александровны Иртышовой. Особенное впечатление на него произвели три удостоверения (в народе их называли сертификатами), согласно которым выходило, что Маша является экспертом по Единому государственному экзамену не только по русскому языку и литературе, но также по истории.
  
Правда, по истории Маша уже год как не проходила аттестацию (да и само удостоверение она получила только лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств), но Алёшиному отцу вовсе необязательно было об этом знать.
– А позвольте полюбопытствовать… – церемонно начал Владимир Львович. – Не имеете ли вы какое-то отношение к тому самому Иртышову… Знаете ли, был такой академик.
– Имею, – улыбнулась Маша. – Академик Сергей Николаевич Иртышов – мой дед. А Николай Иванович Иртышов – прадед.
– Ну и ну… – протянул Владимир Львович. – Вот уж никогда бы не подумал…
И тут же осёкся, натолкнувшись на Машин вопросительный взгляд.
– Я не это хотел сказать… – Он попытался исправиться, но не настолько, чтобы Машина первоначальная реакция полностью пропала. – Расскажите мне про вашего прадеда.
Маша на секунду задумалась. Из богатой на события биографии Николая Ивановича Иртышова ей следовало выбрать главное и сказать это так, чтобы собеседник не заподозрил правнучку великого человека в высокомерии.
О прадеде Николае Ивановиче легко можно было узнать из статьи в Википедии. Там говорилось, что родился он в конце позапрошлого века в городе Кунгуре Пермской губернии. Что отцом первого в их роду академика был обычный сельский врач. Окончив Пермскую мужскую гимназию в 1876 году, Николай Иванович поступил на медицинский факультет Московского университета, где уже к 1907 году стал профессором кафедры анатомии с микрографией. Потом прадед перевёлся в Петербург… Нужно ли объяснять Владимиру Львовичу Девятову, что такое микрография?
О научной деятельности Машиного прадеда электронная энциклопедия говорила следующее:
Один из основоположников советской гистологической школы. Изучал реакции тканей на рентгеновское излучение. Основные работы касаются патологии тканей, развившихся из нервной трубки. Особое внимание уделял роли сигнальных молекул в образовании нейроэпителия и нейрональных стволовых клеток. При участии Н. И. Иртышова в 1908 году в Санкт-Петербургском женском медицинском институте был открыт первый рентгенологический кабинет.
– Он занимался строением тканей, – сказала Маша Девятову-старшему. – Изучал генетические аномалии.
Алёшин отец удовлетворённо кивнул: на заданный вопрос Маша ответила правильно.
– Не ожидал, что наследница такой фамилии будет работать в простой московской школе. – В интонации Владимира Львовича всё ещё проскальзывало недоверие. – Что послужило причиной сего любопытного поворота?
Маша привыкла к расспросам и имела целый набор ответов, помогавших ей отвертеться от необходимости говорить правду.
– Всю жизнь мечтала учить детей, – сказала она. – Моя семья пошла мне навстречу.
Владимир Львович глубокомысленно вытянул губы в трубочку, всем видом выражая уважение и понимание.
– Да вы настоящий подвижник, – сказал он, и Маша не поняла, иронизирует он или говорит серьёзно. – Ваши сертификаты меня впечатлили. Можете приступать к работе. Мы будем платить вам за часы, которые вы потратите на Алёшу сверх той нагрузки, что полагается вам по графику занятий с детьми, которые учатся на дому. Думаю, это будет справедливо. Вам ведь за нашего сына уже платят какие-то надбавки?
Подобные беседы с родителями новых учеников стали для Маши делом привычным. Одни пытались устроить ей внутренний экзамен и проверяли уровень её знаний. Другие приглашали на продолжительный разговор и проводили что-то вроде конкурса на должность няни или гувернантки. Мама одной девочки даже составила тест на пятьдесят два вопроса – она хотела знать о репетиторе всё, включая хронические заболевания и график на основном месте работы. Заполнять ту анкету Маша не стала и оплату за пробное занятие не получила. Маша помнила, как она тогда расстроилась из-за потерянного времени и денег, в которых остро нуждалась.
Зато Алёшины родители хорошо знали Машу безо всяких анкет, и договориться с ними оказалось гораздо проще.
Обстановка Алёшиной комнаты, угловой и очень светлой, была хорошо продумана. Плотные римские шторы песочного цвета днём всегда были подняты, а вечером – опущены. На столе в левом углу стояла лампа, бежевый абажур с дверцей, которая открывалась и закрывалась, превращая рабочий осветительный прибор в ночник.
Рядом с большим столом, вернее прямо под ним, находился второй, лёгкий и мобильный, оснащённый колёсиками. Наклон столешницы изменялся вращением винта сбоку от крышки. Функционально управляемую парту сделали на заказ: Светлана Павловна объясняла, что именно такая парта нужна ребёнку с больными суставами. Алёшино кресло тоже было произведением ортопедического искусства. Иногда Алёша уступал его учительнице. Она опускалась туда, откидывала спинку и поднимала подставку для ног: по стопам сразу же разливалась приятная тёплая волна. Такая конструкция, со слов Светланы Павловны, «идеальна для разгрузки межпозвоночных хрящей и профилактики остеохондроза».
На стенах Алёшиной комнаты висели полки с книгами; возле входа стоял книжный шкаф, а в углу – кровать с тёмно-коричневым покрывалом.
– А я их выкинул, – сказал мальчик, когда Маша спросила его про старые детские игрушки. – Как вернулся однажды из больницы, как посмотрел на всё это… На машинки всякие… Так они меня раздражать стали, вы не представляете. А картину правильную, чтобы на стенку повесить, я ещё не нарисовал.
За свою жизнь Маша повидала много жестоких шуток природы. Алёшин талант был одной из них. Ребёнок с раннего возраста прекрасно рисовал, но отчётливее всего дарование проявилось в восемь-девять лет, когда мальчик перенёс первую операцию. Светлана Павловна, чтобы развлечь сына, принесла ему в больницу пособие по рисунку карандашом «Как нарисовать лошадь». Мать выбрала подарок почти машинально, но, по-видимому, выбор этот оказался не случайным.
Светлана Павловна сама была выпускницей МАРХИ и в ранней юности, если верить преподавателям из института, довольно сносно рисовала акварелью. Об этом Алёшина мама часто рассказывала Маше, словно бы оправдываясь за свою блёклую, ничем не примечательную жизнь. Она училась в институте и жила в однокомнатной квартире с тяжелобольной матерью, ухаживать за которой пришлось без малого двадцать лет. В таких условиях ни о каких акварелях не могло идти и речи – Алёшина мама с горечью и гордостью повторяла, что свои лучшие годы она добровольно посвятила служению близкому человеку. Ей повезло: когда она познакомилась с Владимиром Львовичем, несчастной матери уже не было в живых, а сама Светлана Павловна дослужилась до хорошей должности заместителя директора одного подмосковного художественного музея. Своё позднее замужество Светлана Павловна благословляла в молитвах. Она и думать забыла, что когда-то бегала по Москве с этюдником.
О своих давних попытках освоить рисование мать вспомнила в книжном магазине, когда решила купить сыну что-нибудь развлекательное.
Пособие «Как нарисовать лошадь» маленький Алёша принял с восторгом. Через несколько дней он потребовал продолжения. Так на его больничной тумбочке образовалась внушительная стопка выпусков этой серии: «Как нарисовать человеческую фигуру», «Как нарисовать голову» и прочие. Ребёнок с завидным упорством заполнял альбомные листы, количество которых, к потрясению родителей и больничного персонала, становилось всё больше и больше.
Мальчика давно уже выписали из больницы, а на полках его книжного шкафа появлялись всё новые и новые учебники: «Свет и тень», «Основы учебного академического рисунка», «Техника живописи». Главное место в комнате занял этюдник – пока ещё хлипкий, фанерный, мальчик купил его на собственные деньги, вызволенные из брюха старой свиньи-копилки. Стало понятно: Алёша нашёл своё место в жизни. Вернее, это стало понятно только ему самому, но не Владимиру Львовичу. Отец считал рисование бесперспективным и, главное, малооплачиваемым занятием.