Икона

— Остановите акцию.
— Но почему? Да черт с ним, с этим греком, я его за яйца подвешу.
— Если вы убьете его до того, как он укажет, где находится настоящая икона, мы можем потерять ее навсегда.
— А мне-то что до этого? Да наплевать мне на вашу икону. Если то, что вы сказали, — правда, я хочу, чтобы этот негодяй сдох. Кроме того, уже слишком поздно.
Старик вдруг почувствовал, как все его восемьдесят шесть лет навалились на него невыносимой тяжестью. Когда эта погоня только начиналась, он был молодым и сильным; но все слишком затянулось, и теперь он чувствовал усталость. Он достиг многого, так зачем еще продолжать эту борьбу, в которой он не может победить? Потому, что душа его не хотела знать ничего другого. Однажды овладев ею, икона продолжала жить в нем, без нее он чувствовал себя так, словно у него отняли часть тела. Вот уже больше пятидесяти лет. У него не было выбора. Хорошо, что он чувствует эту усталость. За ней можно спрятать свое отчаяние.
— Что мне нужно сделать, чтобы убедить вас?
Каров не спускал с него пристального взгляда, пытаясь определить, было ли это угрозой или удачной возможностью. Ван Меер тоже был настороже. Они не обговаривали возможность такого развития событий и теперь играли на новом поле. Голландец почувствовал прилив энергии.
— Вы могли бы отдать мне этот кейс, — ответил русский после долгой паузы. Ян только ухмыльнулся в ответ на эти слова.
— Думаю, что нет, — возразил дель Каррос.
— Вы мне кое-что должны за все мое беспокойство, черт возьми.
— Я ничего вам не должен. Драгумис просто играл с вами. Вы бы никогда не смогли достать то, что мне нужно. Но я все-таки хотел бы продолжить наше сотрудничество.
— Что вы предлагаете?
Русский, конечно, осел, но ему надо кинуть кость, иначе все кончится очень плохо. Надо уговорить его остановить акцию.
— Это не та икона, которую я хотел получить, — задумчиво произнес дель Каррос. — Но это неплохая работа, а я хочу быть щедрым. Я даю вам за нее сто тысяч.
— Это даже не покроет моих расходов.
— Еще пятьдесят, когда я узнаю, что Драгумис в безопасности. Еще сто, если вы привезете его ко мне живым.
Каров немного успокоился. Не сводя глаз с дель Карроса, он достал из кармана пиджака сотовый телефон.
— О цене поговорим, когда я привезу его живым. Покажите деньги.
— Сначала звонок. Время дорого.
  
17
 
Мэтью не спал почти всю ночь, и только под утро ему удалось на несколько часов забыться в беспокойном сне. Перед его мысленным взором проплывало множество видений: темный город, другой Нью-Йорк, Нью-Йорк его снов — узкие, плохо освещенные улицы, неожиданные повороты, опасности, подстерегающие его за каждым углом. Он знал это место; он бывал в этих доках, парках и аллеях сотни раз — всегда преследуемый, всегда в поиске безопасного прохода, пути к дому. Этой ночью преследователем был он. Он шел за Святой Девой по темным проходам, бесстрашно сворачивал за предательские углы, где его поджидала опасность, он боялся только одного — потерять ее. Разум шептал, что икону кто-то унес, но он видел только сам образ, напоминавший скорее Мону Лизу, чем греческую святую, с улыбкой взирающую на его отчаяние, когда она исчезала в проходах, ускользала на лестнице, сливалась с тенью. И наконец остались только глаза, проникающие в него через окружавшую его темноту. Они были так близко — протяни руку и коснешься, — но он не мог дотронуться до нее и никогда не сможет.
И через несколько часов его все еще не покидало какое-то смутное беспокойство. Он бродил по огромной церкви Святого Деметриоса как привидение, не чувствуя единения с окружающими его людьми. Он скорбел по Богоматери, тогда как они — по Сыну, ожидая его воскрешения. Огромные канделябры освещали церковь. Золотой фон задней стены, покрытой изображениями святых и ангелов, слепил глаза, резко контрастируя с холодным бело-серым камнем и мрамором колоннады. Мэтью зашел в часовню Эфтимиуса, украшенную изображениями святых с красными нимбами над головами и похожими на привидения фигурами в накинутых на головы капюшонах. Время не пощадило фрески, но их поблекшие от времени краски создавали ощущение тайны, которое ему сейчас было необходимо. Он пробыл в часовне довольно долго. Холод прогнал остатки сна, заставляя кровь быстрее бежать по жилам и призывая мускулы и разум к работе. До встречи с Фотисом оставалось около часа, но он хотел понаблюдать за происходящим. Кто знает, какие сюрпризы приготовил ему старик на сегодня?..
  
В главной части здания церкви началась служба, последняя из нескончаемой череды служб Страстной недели. Воспользовавшись боковым проходом, Мэтью подошел к гробнице святого. Она только называлась гробницей, на самом деле тела там не было. Считалось, что его похитили крестоносцы. Часть останков были привезены из Италии двадцать лет назад, и теперь они покоились в реликварии, расположенном в нефе. Так называемая гробница представляла собой пустой мраморный гроб с установленной на верхней части иконой. Он не знал, почему его всегда тянуло сюда — может, потому что помещение было таким спокойным, в нем ничто не мешало погрузиться в раздумья. Эта часть была более древней, чем самая ранняя христианская постройка. В свое время она была частью римских терм. То, что останки покоились здесь около девятисот лет, придавало помещению особую торжественность, которой не ощущалось в главной части здания, реконструированного в 1920-х годах после пожара. Мэтью подумал, что Деметриосу вряд ли понравилось бы его новое обиталище; скорее всего он бы предпочел остаться в умиротворяющей обстановке первого места своего захоронения.
Он присел на корточки у мраморного гроба. Ему не хотелось вставать коленями на холодный пол — эта поза просящего милости человека была ему не по душе. Для него молитва никогда не была преднамеренным актом, самоуничижением. Прикрыв глаза, он вспомнил свои детские впечатления от базилики. Тогда она казалась ему необъятной, да и его дед, Papou, показывавший ему церковь, был таким высоким, как бог. Рассказ о каждом святом сопровождался скептической улыбкой. Андреас не был религиозен, но он хотел, чтобы Мэтью понимал ту культуру, в которой он вырос. Восторг, с которым он рассказывал о кропотливом процессе подбора тысяч крошечных пластинок для создания мозаики, или о том, как художником достигался определенный цвет краски, или о технике искажения перспективы, используемой для того, чтобы изображения на куполе собора выглядели естественно, — этот восторг завораживал мальчика. Мэтью потребовались годы, чтобы понять половину из того, что рассказывал ему дед. Но семя, брошенное в ранней молодости, проросло вечным удивлением и очарованностью этим искусством.
И все-таки что-то было не так. Он помнил, с каким эмоциональным напряжением рассматривал эти изображения двадцать лет назад. Сейчас этого не было: что-то в нем изменилось. Почему? Когда? Может быть, когда заболел отец? С тех пор многое ушло из его жизни: его интерес к работе, его отношения с Робин, его вера в старика, который дал ему так много. Нет, наверное, неправильно связывать это с болезнью отца: ведь с тех пор в его жизнь вошли две всепоглощающие страсти — Ана и эта проклятая икона. Сидя на корточках в холоде часовни, Мэтью думал о том, что скорее всего эти две страсти вытеснили из него все остальные чувства; он стал одержим ими, и его душевная боль объясняется тем, что он разлучен с обеими. Он не знал, где находится икона; он не мог без нее вернуться к Ане. Шансы найти икону были весьма слабыми. Приоткрыв глаза, чтобы удостовериться, что он один, он стал негромко произносить какие-то слова на греческом языке. Возможно, это были слова молитвы… Молитвы святому, Сыну, Богоматери — тому, кто там сейчас его слышал. Пусть отыщется икона; пусть она вернется на свое законное место, где бы оно ни было. Пусть взволнованные души, включая его собственную, обретут покой. Он молился на греческом языке, как другие молятся на латинском, — видимо, язык придавал словам особую тайну и силу, создавал ощущение ритуала, устранявшего из молитвы личностное начало. Используя эти возвышенные слова, человек вступал в вечно бегущие воды святости, и они покрывали его.