Самый лучший коммунист (СИ)

Сидя на неудобном деревянном стуле на фоне стяга с серпом и молотом, глядя в камеру, я подводил итоги монолога. Телевизоров в Албании мало, поэтому все сказанное транслируется по радио и потом попадет в газеты.
— С вашего позволения, подведу краткие итоги. Первый, и самый важный тезис — революция без революционной ситуации и поддержки народных масс невозможна. Тезис второй, развернутый, в виде трех сформированных Владимиром Ильичом Лениным признаков кризисной ситуации, складывающихся в обществе накануне революции: верхи не могут управлять по-старому. Энвер Ходжа и его клика пытались держать общество в страхе и нищете, а мы переходим ко второму признаку: низы не хотят жить по-старому. Кому нравится жить в страхе и нищете, в тени старательно разжигаемой Ходжей войны? Сейчас, когда здравомыслящие силы страны победили, Албанию надежно прикроет военная мощь стран Варшавского блока. И третий признак революционной ситуации: значительное повышение активности масс, привлекаемых как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами» к самостоятельному историческому выступлению. Когда государственный аппарат давит на человека, возникает совершенно справедливое сопротивление. Тезис третий — революционную ситуацию создать невозможно. Случившиеся события стали закономерным ответом народных масс на пагубную для страны политику Энвера Ходжи. Де-юре называть эти события «революцией» не совсем правомерно: с точки зрения законодательства, в Албании произошел государственный переворот. Однако де-факто Ходжа вел жесткую, авторитарную, милитаристическую политику, ничего на деле с социализмом общего не имеющую. Новое правительство будет верно социалистическим принципам государственного строительства. То есть — в стране произошла смена социально-экономического базиса, что является определяющим критерием революции.
Вот так — я тут не при чем, это все исторический процесс! Но:
— Образовавшись, революционная ситуация неминуемо приводит к революции. Зная о том, что происходит в Албании, я грустил и переживал за будущее этой прекрасной страны. Тяжелая доля албанского народа лежала на моем сердце камнем. По прибытии поступило предложение от здравомыслящих представителей Партии Труда придать революционным силам возможность освободить Албанию с наименьшим для нее побочным ущербом, я с радостью согласился помочь. Во время нашего с товарищами Марша Справедливости пострадали невинные жители. Я прошу прощения у их родных и друзей. В течение ближайших пяти лет Албания ощутит на себе все плюсы нахождения в Варшавском блоке и зоне всеобщего экономического процветания, выстроенной трудящимися подавляющего большинства социалистических стран. Вы — не одни, товарищи! Нас — миллиарды!
И на этой позитивной ноте запись закончилась.
— Молодец, — профессионально оценил контролирующий процесс генерал Васильев.
— Дело привычное, — почесал я кожу над рассечением.
Три шва и пластырь сверху.
— Не боишься авторитет посланника мира растерять? — спросил он.
— Я же им никогда и не был, — развел я руками. — Спасибо, товарищи, — поблагодарил технический персонал, и мы пошли к выходу. — То, что я вещаю как попугай раз в неделю, а то и чаще — чистейшей воды интернационализм. О нем же применительно ко мне и политике СССР уже давно визжат иностранные пропагандисты. Считай — вакцина, и никто произошедшему не удивится. Но наши красноимперские амбиции — великий секрет. Мы же по-прежнему за мирное сосуществование двух систем.
— Само собой, — кивнул генерал. — Зачем подставлялся-то?
— Картинка нужна, — пожал я плечами. — Все жопой рискуют, и я так должен делать, на правах инициатора. Какие кадры получились! — мечтательно зажмурился, ойкнул и аккуратно погладил стрельнувшую болью бровь. — А еще я теперь автоматом попадаю в учебники неустановленного количества стран. Теперь я — по-настоящему историческая, способная вести за собой широкие народные массы, личность. Идущие за мной готовы вешать и убивать полицейских, ловить лицами пулеметные очереди и разойтись после всего этого по первому требованию. Меня это осознание наполняет ответственностью, стремлением придерживаться строгих моральных рамок и уверенностью в победе Мировой Революции!
 
Так в отчете и напиши.
— Правильно нос по ветру держишь, — одобрил генерал. — Поиграли в самостоятельность и хватит: то бунты, то забастовки. Эти, б*дь, один коммунизм строят, те — другой, и у обоих через жопу! — коснулся кадыка ребром ладони. — Вот тут они мне все, каждого второго бы собственными руками удавил. Сорок два года в общей сложности Восточной Европой занимаюсь, давно сигналы подавал — хватит в дружбу играть, не работает: если страха нет, будут играть на врага. Теперь всё, показали, что умеем одним днем менять лишившийся чистоты понимания режим. Не хуже американцев, — ухмыльнулся. — Но мы-то за правое дело боремся, а они — за деньги.
— Согласен с вами, — благодушно покивал я. — Передачу мою смотрите?
— Так все смотрят, — развел он руками. — Неписанная служебная обязанность, для профилактики тупоумия.
— Не знал, — хохотнул я. — Вы, Георгий Семенович, получаетесь крупный специалист по Восточной Европе?
— Покрупнее найдутся, — скромно ответил он. — Но эту операцию я разрабатывал. Юрий Владимирович предупредил, что если ты пострадаешь, он с меня шкуру живьем снимет.
— Деда может! — покивал я. — Поясните суть сигнала?
— Веди себя хорошо, или сдохнешь в собственной спальне, — исчерпывающе пояснил он. — С Китаем и Кореей мы это дело согласовали — товарищ Андропов спросил советов личным письмом. С той стороны напрягаться не будут. Да там у нас и не получится такое провернуть, — махнул рукой.
— Не получится, — подтвердил я. — Хорошо, что нам и не надо.
— Хорошо, — согласился генерал.
В машине нас встретила невыспавшаяся, но сияющая на меня глазами Оля, которая с самого вечера не хочет от меня отлипать и немножко обижается, потому что:
— Сам в учебники попадешь, а меня в гримерке запер!
— В следующий раз обязательно возьму с собой, — пообещал я.
— Клянешься?
— Если твой отец одобрит, — ловко переложил я ответственность.
— Он точно не одобрит, — вздохнув, она подперла голову лежащей на окошке машины руки и стала смотреть на пустынные — потому что чрезвычайное положение — погруженные в предутренние сумерки, улицы.
— Взрослая сможешь решать сама, — не выдержал я.
— Тогда пока я не вырасту, больше так не делай! — ткнула она в меня пальчиком.
— Хорошо, — легко пообещал я.
Это же не прецедент, а инцидент — один раз провернуть можно, но все, кто должен, посмотрят и сделают выводы, предприняв соответствующие меры безопасности. Ну и не надо на самом-то деле: всё, соцблок вчерне приведен в порядок, причесан, тесно связан широченными экономическими нитями. Наши интересы охватывают три континента, наши длиннющие руки вежливо пожимают ладони или шеи союзников — в зависимости от степени доверия к правящим элитам. Вот теперь можно переходить к экономическому противостоянию с капиталистическим миром!
* * *
В Албании пришлось залипнуть еще на неделю, но я был этому рад. Во-первых, можно всласть походить по СМИ и массовым мероприятиям — включая митинг в честь смены правительства на нормальное, подписание им бумажек о вхождении в Варшавский блок и «Один пояс — один путь». Встречался так же с детьми, обильно раздавая подарки и приглашения на откорм в Советские лагеря. Ну и бизнес обсуждали, куда без него — в первую очередь, конечно, строительство курортных комплексов для наших граждан, образование специализирующегося на фруктах здоровенного агрохолдинга и парочки заводов по пошиву шмотья — пока хватит, тут так-то не прямо экономическая депрессия, а просто прибавочная стоимость криво распределялась. Теперь, под чутким присмотром наших товарищей, Албания будет цвести и пахнуть, а из-за нефтяного кризиса даже их дерьмовая, годная только на мазут нефть будет продаваться на ура. Словом — не балласт, а вполне себе партнер с очень хорошим туристическим потенциалом — сюда ведь не только наши граждане съездить захотят, но и европейские соседи с Севера, и даже может быть азиаты.