Не суди по оперению

Алекс не решился спросить, какая именно война – гражданская в США или франко-прусская?
Максин продолжала:
– На самом деле ты привередничаешь, потому что боишься всего нового. Ты каинофоб. [49]
Алексу не нравилось, когда его обзывают узколобым и каинофобом, что бы это ни значило. В то же время – хотя ему и противно было это признать, Максин была в который раз не так уж и неправа. Его нежелание есть крылось скорее в его боязни нового, нежели в отвращении как таковом. Почему от так боялся всего неизвестного? Что с ним случится, если он попробует яка? Ему не понравится? Начнется аллергия? И что такого? Не умрет же он.
Алекс посмотрел прямо в глаза Максин и запихнул в рот огромный равиоли. Заставил себя разжевать его. Жевал и жевал, пока не нашел, что у него вполне приемлемый и даже приятный вкус.
– Вообще говоря, як не так уж и плох.
– Ты правда думаешь, что съел мясо яка?
От насмешливого взгляда старой дамы Алекс застыл. Очередной подвох? Чье мясо было на самом деле в равиоли? Крысы? Собаки?
Он едва проглотил кусок, с подозрением глядя на оставшийся равиоли, и, собрав все свое мужество, спросил:
– Из чего эта начинка?
– Ты много яков здесь видел?
Алекс вдруг вспомнил щит у въезда в деревню, сообщавший о ферме по разведению собак. Еще не поздно вернуть съеденное обратно.
Увидев, что Алекс позеленел, Максин поспешно сказала:
– Здесь нет яков, зато много коров. В твоем khuushuur обыкновенная говядина. Не страшнее знакомой тебе лазаньи.
– Зачем же вы внушили мне, что это як?
– Чтобы ты преодолел свой страх новизны. Ты ведь съел равиоли, думая, что там як! Молодец!
Алекс и злился, что его провели, и изумлялся. К этой чехарде эмоций примешивалась и гордость за себя.
Он посмотрел на оставшийся равиоли, улыбнулся и положил его в рот. Расхрабрившись, взял и пиалу с белой мутной жидкостью. Он уже поднес ее к губам, как вдруг остановился в нерешительности:
– А это что?
– Aïrag.
– Что это такое?
– Сперма яка.
Алекс сморщился и чуть не бросил пиалу на пол. Максин расхохоталась и отпила глоток.
– Ну я же смеюсь над тобой! Это кумыс, из кобыльего молока. Попробуй, это восхитительно!
Обиженный, но успокоившийся Алекс закрыл глаза и глотнул из пиалы.
– Не так уж и плохо.
– Видишь, я была права. Можешь мне довериться.
– Довериться, когда вы меня обманули?
– Ты уже пил кобылье молоко?
– М-м-м… нет.
– Если бы я сразу сказала, что это кобылье молоко, ты бы отказался его выпить. Но когда я внушила тебе, что это сперма яка, а потом сообщила, что это кобылье молоко, ты успокоился и даже не нашел ничего страшного в том, чтобы его выпить.
Максин была необычайно горда собой. Она чуть не добавила – что и требовалось доказать, но он бы решил, что она слишком хвастается. Она умела скромно радоваться своим победам.
Она протянула пиалу с кумысом Алексу:
– За твое здоровье!
  
48
 
Ночь прошла отлично. Алекс спал крепким и здоровым сном, который ни один кошмар не мог нарушить. День, проведенный с Максин, так его утомил, что ему не потребовалось никаких снотворных, чтобы уснуть. Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь сладкой истомой в полудреме.
Они замечательно провели вечер. Максин обнаружила небольшой музыкальный центр с единственным диском. Монгольская музыка сначала удивила Алекса. Но когда он не стал сопротивляться удовольствию от знакомства с новым, то почувствовал всю ее красоту. Как правило, сопровождаемая пением, эта музыка воспроизводила звуки природы. Максин осторожно прикрыла руками его веки. В темноте уютной юрты низкие, с хрипотцой голоса певцов переносили его в далекие степи, среди которых он видел себя скачущим верхом на лошади. Он ощущал, как ветер дует ему в лицо, вдыхал запах трав, слышал нежное журчание реки, чувствовал, как он насыщается силой гор.
Затем пение гармонично дополнилось игрой разнообразных инструментов. Звуки лютни, вьелы, гобоя, варгана и поперечной флейты наполнили юрту, погружая ее постояльцев в транс. Они танцевали, полностью расслабившись. Алекс больше не был закомплексованным молодым человеком, а Максин – старой больной женщиной. Они были монгольской королевой и монгольским принцем, летящими по степям на гордых скакунах.
 
Никогда еще и ни с кем Алекс не переживал настоящий момент так остро. У него было впечатление, что Максин стала ему близка до такой степени, до которой он никогда и с ни с кем больше не дойдет. Всего за один вечер они все упустили и все вновь обрели.
У него не было никакого желания открывать глаза. Так бы он и остался навсегда в этой юрте под одеялом из шерсти яка, вместе с Максин. Здесь их не искала полиция. Не было ни депрессии, ни болезни Альцгеймера. Он привыкнет к khuushuur и к aïrag, так и быть. Он охотно откажется от шоколадных мюсли в пользу кумыса, если это обеспечит им свободу.
Он размышлял над плюсами и минусами такой жизни, но вдруг почувствовал, как что-то холодное и гладкое коснулось его лица. Он нехотя открыл глаза и очутился нос к носу с Максин. Склонившись над ним, она прикладывала к его ноздрям зеркальце. Алекс оттолкнул ее.
– Что вы делаете?
– Я только проверяла, не умер ли ты. Я тебе вчера объясняла, как это делается.
– А с чего бы мне умереть?
– С психами никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Надо все время за ними следить. А вдруг ты ночью покончил с собой.
– Но у меня нет желания умирать.
– Рада слышать это от тебя, – торжествующе произнесла Максин. – Я пошла за завтраком.
Алекс сначала оторопел, а затем тряхнул головой и рассмеялся. У него не было желания умирать. У него не было желания умирать! Раньше ему было наплевать на смерть, наплевать, будет он жить или умрет, потому что он прозябал в своем мучительном оцепенении. Но теперь ему совершенно не хотелось умирать. Более того – ему хотелось жить. Максин сделала так, что он это осознал. Она хорошо постаралась. Он почувствовал, что на душе у него стало легче, а плечи расправились, словно с них упал тяжелый груз. Его как будто снова до отказа наполнили воздухом. Он распрямился и глубоко вдохнул.
Но чуть не задохнулся на выдохе. Да, он хотел жить, но хотел, чтобы Максин тоже жила. Он ни на секунду не мог представить, что отпустит ее в Брюссель, а сам продолжит жить-поживать как ни в чем ни бывало. Это невозможно. Он не оставит ее одну. Она однозначно стала ему важнее, чем его прежняя жизнь. У него не было никакой весомой причины к ней возвращаться. А каждая минута с Максин была подарком.
Старая дама толкнула ногой неплотно закрытую дверь. Она несла красивый поднос с геометрическими узорами. Алекс с облегчением обнаружил на нем пирожки и что-то вроде чая.
– Boortsog от заведения поданы, – официальным тоном объявила Максин.
– Khuushuur сегодня не будет?
– Вкусными вещами не следует злоупотреблять.
Она поставила поднос в центре юрты и села по-турецки. Кости ее при этом хрустнули. Она протянула молодому человеку что-то похожее на масло.
– Держи, это öröm, им надо намазать boortsog.
– У вас монгольский – второй родной теперь?
Максин весело рассмеялась.
– Это называется распахнуться навстречу другой культуре. Если хочешь узнать какую-то страну, лучше всего начать с национальной кухни. Ты никогда не замечал, до какой степени местные жители рады, когда ты произносишь, пусть и неправильно, несколько слов на их родном языке? Это знак уважения к ним, свидетельство твоего желания познакомиться поближе с ними и с их страной.
Алекс поерзал, явно смущенный.
– Ты никогда не был в другой стране?
– Поездка со школой в Испанию считается?
– Разумеется. Ты, наверное, там массу всего увидел?
– Не совсем. Мы варились в своей каше, нас больше интересовало, кто с кем сядет в автобусе, а не что мы увидим вокруг.