Пастыри чудовищ (СИ)

— Изгнанник, понимаете ли, из общины, — влез хозяин цирка, потирая ручки. — Свои выперли за какую-то провинность. Ну, а мы… проявили милосердие, можно сказать. Дали кусок хлеба.
Скорее уж, крошку. Даарду только что не качало ветром. И еще она была в каком-то диковинном тряпье. Наверняка ее так публике и показывали. «А теперь — сенсация! Дикая даарду, прямо из лесов Вольной Тильвии!»
А по вечерам посылали чистить клетки и кормить зверей.
— Хочешь уйти отсюда? — спросила Грызи опять на наречии даарду. Так что пещернице пришлось ответить тоже на своём:
— У скверных корней мало пути. Некуда расти. Некуда ходить. Иди мимо, Пастырь. Что тебе до дурного сосуда? Иди домой. Ступай в общину.
— Там меня не ждут, — ухмыльнулась Грызи. — Я для них дурной сосуд. Ну так…
И протянула даарду руку, и та тут же на неё уставилась. Вытаращилась так, будто увидела невесть что, а не обычную ладонь, пускай и в шрамах.
Или будто ей в жизни не протягивали рук.
Хозяин цирка тем временем ни слова не понял, но до чего-то дошел. Полупьяным умишком.
Так что когда даарду таки несмело сунула свои пальцы в ладонь Грызи — он попытался постоять у нас на пути.
— Эй, эй, эй, спрашивается, чего это вы задумали? Про это ведь у нас уговора не было, а? Я, я заплачу за ваши снадобья и за вызов… сколько там, трёх сребниц хватит? Так вот, но уж скажу начистоту — если вы из этих, которые знаются с земляными отродьями, то идите-ка себе мимо…
Грызи как раз рассмотрела все рубцы на руках у даарду и спросила ещё что-то сквозь зубы, быстрое и свистящее. Перевела глаза на хозяина цирка.
Он был здорово непривычным к таким явлениям. Так что малость протрезвел.
— Можете оставить себе деньги — и мы её забираем.
Хозяин так сбился с толку, что забормотал, что это же бред… три сребницы за даарду. Она — часть цирка, приносит доход. И вообще, эта воровка ему денег должна. И знали бы, сколько он за неё заплатил…
— На рынке в Тавентатуме? — ледяным голосом осведомилась Грызи. И пока хозяин нес насчет «случайно мимо проходили, пожалели невольницу, выкупили вот» — вытащила из сумки мешочек с золотницами.
— За ваших зверей. Забираем керберов, игольчатника и ту огненную лисицу, которая уже при смерти. Молчите и слушайте. Они не принесут цирку пользы. Нужно долгое и дорогое лечение. Берите деньги и найдите мне грузчиков с воздушным Даром. Или запрягите ваших силачей — доставить животных до пристани.
Хозяин было набрал в грудь воздуха, но ничего не сказал.
— На случай, если будете торговаться или артачиться — я из королевского питомника. Могу напрямую подать жалобу на вас в канцелярию короля Илая. Вы же помните, как он радеет о животных? Меньшее, чем вы отделаетесь — потерей лицензии. Вряд ли вы успеете сбежать в другое государство — вместе с цирком-то. В общем, проявите благоразумие. Берите деньги.
Эта мелкая, лысоватая дрянь проявила благоразумие. Он взял деньги, нашёл грузчиков, только зыркал, будто хорёк. И всё сквозь зубы сетовал, что понаразвелось… проклятые ковчежники… а он-то купился на рекомендации… да чтобы он ещё когда-нибудь…
— И на прощание, — выдала Грызи, когда мы уже отправили носилки вперед. — Пересмотрите отношение к бестиям. Вы же не хотите ещё одного Энкера? Они на грани. Будем считать, я вас предупредила.
Потом мы шли втроём. Грызи, я, волочащая ноги даарду. Эта еще и спотыкалась, потому что вовсю на Грызи пялилась тускло светящимися глазами.
Я вполголоса надеялась, что при побеге этому гаду-хозяину что-нибудь отожрут. И продумывала, как мы вернёмся. Потому что знала, что через четыре дня, в полнолуние, мы снова будем тут, но в маск-плащах. Чтобы открыть клетки и вывести зверей подальше. Слабых забрали сегодня, остальных — в леса. Только Грызи с ними придется остаться сколько-то дней, чтобы вспомнили дикие привычки. Кого-то, может, и в питомник приведем потихоньку.
 
Грызи болтала с даарду. Рассказывала про «Ковчежец». Про то, что делаем. Даарду сопела и переваривала. Потом началось:
— Зачем тебе дурной корень в твоём питомнике, варг? Дурной сосуд зачем? Кормить зверей? Убирать? Слушать лес?
— Да как себе захочешь, — отмахнулась Грызи. — Если будет желание уйти — пожалуйста, только подкормись сперва и подлечись. Захочешь пожить у нас — дело всегда найдется.
— Дело? Для той, кто без имени? Кто без корней? Без пути?
— Дела не различают корней, путей, имён, — Грызи перешла на общедоступный. — Но насчёт имени и правда неудобно. Как тебя называть? Как тебя звали до изгнания?
Тогда, в горячей южной ночи она молчала так долго, что я думала — не ответит.
— Хаата. Звали… зовут… Хаата, сестра.
Под дубом Шипелка топчется на месте, ощупывает сперва корявый ствол, потом наклоняется, трогает корни. Цокает языком, лезет пальцами в траву. Отходит, опять нюхает, щупает.
Будто яприль, учуявший трюфель.
Моргойл явно чувствует себя тем, кем является — идиотом. Грызи трет подбородок и делает вид, что так оно и надо.
— Ты вообще… говорила с ним когда-нибудь? — спрашиваю сквозь зубы. Мне не приходилось видеть обряд воззвания. Так, наслушалась от даарду фразочек типа «Мои глаза — глаза Всесущего», «Не говори такие слова. Оскорбишь Всеслышащего». Но Грызи с терраантами знакома подольше, её в общинах за свою считают. Она как-то обмолвилась, что год с лишним вообще жила у терраантов.
— Не пришлось. Верховный жрец не то чтобы часто беседует даже с даарду.
— Он разве не сидит сразу во всём Рое? У них в черепушках. Вроде как… подсказывает им, что делать.
Шипелка косится, будто кошка, которая унюхала лимон. Фыркает тоже по-кошачьи.
— Истэйон… Тот-что-в-рое… на вашем языке. Голос земли, Ардаанна-Матэс. Как она — всё видит. Всё слышит, всё помнит. Всегда даже в дурных сосудах, — стучит себя по виску. — Отзывается не всем, не всегда. Когда зовут. Когда надо направить. Вмешаться.
Стряхивает с ног лёгкую плетёную обувь и завершает сквозь зубы:
— Или наказать.
Не вижу что-то на бледной шипелкиной физиономии восторга по поводу этого их главаря. Она и раньше-то мало что говорила о своих. И не обмолвилась — за что её выперли из общины.
Даарду еще что-то бормочет, потом машет рукой:
— Ты иди сюда, ближе, сестра. Эти пусть станут дальше. Смердят.
Грызи делает шаг вперед. Я и Задавака остаёмся смердеть в сторонке.
А Шипелка начинает прорастать. Иначе не скажешь. Пальцами ног вцепляется в землю, и пальцы будто удлиняются, их даже вроде как становятся больше. Глаза у даарду закатываются, видны только белки, и она чуть покачивается — будто дерево под лёгким ветерком. Пальцы рук трепещут на ветру — ловят ветер как листья. И по ней ползут тени — прозелень и коричневатость, будто Хаата решила напитаться соками земли. Кожа на лице грубеет и покрывается извивами трещин. И из горла летит непонятно что — то ли птичьи трели, то ли змеиное шипение, то ли трескотня сверчков.
Призыв, — говорит мой Дар. Это призыв. Та девочка, о которой говорил Задавака. Она вцепилась пальцами в землю и позвала. И ей ответили сразу, потому что она была одна из Роя. Только вот Шипелка больше — не часть Роя, так что еще вопрос…
Даарду открывает глаза — слепые, серебристые бельма. За которыми что-то живёт — то ли нити, то ли грибница, то ли гудение невидимых пчёл.
Тонкие губы сжимаются чуждо. Иначе.
Потом она говорит не своим голосом:
— Пастырь.
И мой Дар, чертово обострённое восприятие Следопыта, начинает орать. Верещать не умолкая, хуже Визгли. Дар глушит меня криком о том, что та тварь, которая сейчас говорит с нами через Шипелку — это ни черта не нормально, что она… он… оно — это что-то чуждое, неестественное и дрянное, что нужно рвануться вперед и рвать связь, а еще лучше — всадить в эту жуткую мерзость нож, вот прямо сейчас, прямо…