Пастыри чудовищ (СИ)

— Я… держала его. Держала его, Нэйш. И приказа на устранение не было, ты знаешь это. Ты знаешь расклад: не лезть, когда я в единении. Так какого ж ты…
— Насколько я помню, это же моя обязанность — устранять вышедших из-под контроля бестий. Возможно, те, которые могут выйти из-под контроля через минуту или две…
Закричи, — дразнит его улыбка. Вызывающе безмятежная. Искушающе яркая. Ну, давай, я же знаю, тебе хочется кричать каждый раз, как ты стоишь над моими жертвами. А я послушаю. Ну же. Небольшая схватка, куда более увлекательная, чем была только что.
— Твоя обязанность — иметь дело с теми, кто не может остановиться. И наносить удары тогда, когда иных решений быть не может. Сомневаюсь, чтобы ты не мог этого запомнить, я повторяла это тебе слишком часто.
Слишком часто. Бьётся сердце. В горле. Замирает, потом опять начинает колотиться. Будто — за двоих. За неё и того, кого уже не догонишь, кто на иных тропах.
— Я его держала. Держала Йенха и почти достучалась до него. Перед тем, как ты… вмешался. Ты отвлёк его в важный момент, прервал связь. Это было ненужно. И это было опасно.
— О, — говорит Нэйщ без малейшего сожаления, — в таком случае мне, наверное, следует извиниться?
Миг, легкий наклон головы, оценивающий взгляд на распростертого виверния — тут уже извиняться не перед кем. Неторопливый взгляд обводит трофей, будто заключая в рамочку для коллекции («Питомник Гэтланда, виверний, хорошая работа»). Взгляд упирается в Гриз — этот экземпляр ещё не готов?
Легкое поднятие бровей и полный напускной заботы голос:
— Надеюсь, вы не пострадали при разрыве единения, госпожа Арделл?
Ровный тон. Нужно откуда-то взять его. Когда там, внутри — ещё сталь, и привкус чужой крови на губах, и чужой страх, и пустота — там, где было «вместе». Когда под ногами — вытянувшееся тело, тонкая чёрная струйка стекает по чешуе на землю, и «ты хоть понимаешь, что ты сделал, ты хоть знаешь, как он хотел жить, он ни в чем не был виноват, он бы меня не тронул, убирайся отсюда на все четыре стороны, я же знаю, зачем ты по-настоящему сделал это — затем, что тебе это приносит удовольствие!»
Но Рихард Нэйш на сегодня и так получил слишком много — еще одной радости она ему не доставит.
Потому хоронит разрывающий изнутри крик — в темницах своей крепости. Среди других отчаянных воплей. Похоронных. Над жертвами одного устранителя.
Прячет усталость за нахмуренными бровями, боль — за сухостью тона.
— Снять тебя с операции я еще могу. Тебе тут делать нечего, раз ты не можешь выполнить простейший приказ. Возвращайся в питомник, Нэйш. О штрафе поговорим позже, но я…
— О, понимаю. Я имел неосторожность вызвать ваш гнев. Так?
— …разочарована.
— Как жаль. Но, полагаю, вы заставите меня пожалеть о том, что я сделал. Так?
Теперь на лице у него легкое любопытство: вот интересно, а что ты сделаешь? У тебя же, кажется, должны на меня быть какие-то там рычаги давления… ах, да.
— До встречи, госпожа Арделл.
Белая фигура бесшумно пропадает среди остовов деревьев. Гриз не смотрит вслед. Наклоняется, поглаживает Йенха по чешуйчатому боку. Пытаясь вернуть жизнь в свой пустеющий внутренний город.
Стены крепости вот-вот падут, и смерть косит жильцов. Но дела — десятки, сотни, тысячи — собираются, не дают стенам упасть, возвращают и держат…
Проверить, что там с остальными. Выяснить, что случилось. Объясниться с Гэтландом. И нужно не забыть про новичка.
Гриз выдыхает сквозь зубы: раз-два-три, поворачивается к Кейну Далли и смотрит на него сухими глазами.
— Живой? Не ранен? Что с Даром?
«Панцирь» группы таращится вслед Нэйшу с приоткрытым ртом, и на лице у него потрясение и ужас мешаются почти что с благоговением.
— Что, — выжимает он из себя сипло, — это, — со вторым выдохом. Немного размышляет и ставит точку: — за.
Вольерные зверинца тихо дрожат у Далли за спиной. Дама вернулась из обморока, громко хлюпает носом. А Гриз приходится отвернуться — чтобы он не видел, как дернулись губы, сложив слишком поспешное «смерть».
 
— Палладарт. Его оружие. Его атархэ.
— Да я, в общем-то, и не об этом.
Кейн трясет головой, будто пытаясь вытряхнуть из ушей неуместный сон.
— Хочешь сказать — он вот так… вот так?! С одного уда… то есть, вот это — для него нормально?!
— Нет, — говорит Гриз, бездумно глядя в медленно стекленеющие глаза — два куска прозрачно-желтого янтаря… — Это ни для кого не нормально. Но когда он… выходит на устранение… чаще всего это так.
Ноги и руки тоже как чужие, и отвести взгляд, сделать первый шаг — пытка. Кажется — там, внутри, ещё скулит обиженный и почти-что-живой Йенх, дотягивается из мягкой тиши Смутных Троп: «Почему ты оставила меня, когда говорила, что будешь вместе…» Но она идет, вернее, бредет целую вечность по разоренному питомнику. Отвечает что-то несуразное на вопросы Кейна Далли — кажется, тот пытается ее отвлечь.
«Черти водные, если у вас такое творится на этих ваших выездах — понимаю, почему у вас такая дикая текучка. Только не говори мне ничего вроде «Добро пожаловать в наши суровые будни» — то есть, можешь сказать, конечно, но не раньше, чем я найду Аманду и выхлещу у неё шесть доз успокоительного — ну, ты знаешь, того, которое она готовит на взбесившихся яприлей…»
Аманда, напевая себе под нос, порхает над усыплёнными игольчатниками — те пускают слюни от эйфорийной настойки. Хаата хлопочет над грифоном, слабо перебирающим лапами. С остальными тоже уже всё закончено — тут и там видны усыплённые, успокоенные звери: единороги тревожно фыркают и жмутся друг к другу, грифон вытянулся на земле, а вот гарпия-бескрылка…
— Некрозелья? — морщится Гриз, потянув носом воздух.
— «Кладбищенские грёзы», ах-ах: они не хотели останавливаться, обычное снотворное их не брало, пришлось применить самое сильное, что было. Все живы, медовая моя, не беспокойся, я сейчас начну смягчать воздействие… что с тобой, сладкая?
Аманду не остановить: окружает ласковым воркованием, сладким запахом ванили и специй, заглядывает в глаза, берет за руку, цокает языком: ай-яй-яй, такая молодая-красивая, а так себя не бережёт… Вот — это смягчить последствия перегрева, и еще нужно выпить бодрящее, а для твоих красных глазок мы найдем что-нибудь на базе…
— Нойя знают, как опасен огонь, медовая, мы же так любим на него смотреть. Ну вот, еще глоточек, да-да-да? Еще тебе нужно выпить сладкого чаю, лучше с печеньем… какие погибшие, сладкая?
Из погибших — один вольерный и один посетитель, это точно, у остальных раны, но за помощью уже послали в город, а пока что вольерные и посетители перевязывают друг друга. Из зверей — погибли две койны, гарпия, яприль, несколько шнырков, точнее пока не определить.
— Мел ищет следы, — вполголоса добавляет Аманда, передавая Хаате очередное снадобье. — А господин Гэтланд скоро явится сюда лично. Он же мне оплатит мои зелья, да-да-да? Полгода работы, такие ценные компоненты, не говоря уж о крови и органах животных…
Гриз уходит, слыша восторженный щебет Аманды: «О, теперь мне совсем не страшно, здесь наша защита, ты же расскажешь мне о твоих подвигах, сладенький?»
Кейн Далли вытирает слегка дрожащей рукой копоть с лица и ухмыляется, уверяя, что рассказов тут — на вечер и ночь. Гриз не берёт его с собой — пусть себе поболтает с Амандой и приведет в порядок тех, кого удалось спасти. Обостренное чутьё шепчет: опасности больше нет, тут уже всё спокойно, тут уже… всё.
Мел налетает на неё в центре бывшего зверинца. Вихрем — встрепанным, черным, к груди прижат мелкий огненный лисенок, постанывающий — сломана лапка.
— Грызи, какого черта? Живодер пёрся куда-то довольный, как шнырок в кадушке масла — он что, снова убил?!
Гриз кивает и пытается заставить землю не кружиться так перед ней. Мел со свистом втягивает воздух сквозь зубы.
— Кого он? Йенха?
Гриз не успевает ещё кивнуть, а Мел обращается в изваяние ярости: неподвижная, губы закушены, в глазах огонь, грудь вздымается всё чаще…