Оспожинки

– Не за что, – говорю. – Тут уж, надеюсь, не застрянешь.
Смеётся: ну уж с большого только перепоя, мол. – Тьфу, тьфу.
– Счастливо, – говорю. – Ехал туда, гаишники стояли на развилке, теперь их нет, спокойно можешь двигать. Там только, в городе…
– Да ну их в баню. Век, как с медведем, с ними б не встречаться… Ты погоди-ка, – говорит. – Литр самогонки у меня с собой. Поехал, вытащить забыл… А было два, в отчаянье пришлось отбавить… Давай… за встречу. Тебе-то тут уж вовсе никаких гаишников… доедешь. Куда тебе там, до Ялани?
– До Сретенска.
– Ну, так и это… Пойдём ко мне… Не на дожде же.
– Да нет, – говорю. – Ехать надо.
– Жена ждёт? – спрашивает.
– Мать, – говорю.
– Ну, скажешь тоже… Мать дождётся… не невеста. Идём, идём… я без тебя бы тут, без твоей «нивы»… не знаю, парень… Всю ночь грибы бы собирал. Пойдём, пойдём, земляк, ну что ты… Может, и помер без тебя бы… там целый литр… одному-то… Почти как спирт, под восемьдесят градусов… Как-то хожу ещё вот, умудряюсь.
– Ладно, – говорю.
– Тяпнешь – как перцу будто съешь.
Сели в «москвич». Хозяин – на своё, я – на переднее пассажирское место.
– Пять штук проехало. Я останавливал. Всё – «жигули»!.. А тут – куда на них?.. Сам видишь… Меня Степаном величают. А как тебя?
– Иван.
– Иван!.. Ну, ёперный театер! – вывернувшись боком, спиной ко мне, и доставая из-за своего сиденья стеклянную двухлитровую банку, восклицает Степан. – А я Иваныч! Во, как совпало… Едва достал, ну, мать честная!.. Закостенел – не перегнуться. Ёгой заняться уж пора, а то… как этот…
Зажал банку между колен, вынул из бардачка два пластиковых стакана.
– Держи стаканы, – говорит.
Держу стаканы.
Открыл Степан банку, налил их полные.
– А закусить… вот только сало… и хлеба корочка, разделим. Грибы – сырые. Можно сварить – костёр-то развести недолго. Дождь-то – сырое, правда, всё…
– Да уж не надо.
– Ну, раз не надо, так не надо.
Выпили. Закусили.
Выпили по второму. Снова закусили. Разговорились.
– Ты, по говору, вроде не местный? – спрашиваю.
– Нет, – отвечает Степан. – Не тутошний. С Омска. Жил в самóм, а родом с области, с деревни.
– Как занесло сюда?
– А так вот, ёперный театер… Лётчиком был, теперь работаю в котельной.
– Лётчиком – здесь?
– Да там же, в Омске.
– А как ты так… переучился?
– Пришлось, – говорит Степан, громко клацая зубами: кожу от сала, видимо, откусывая, жуя её ли. – Переучился… Выпьем, может?
– Мы же уж выпили.
– По третьему… Помянем.
– Кого?
– Кого… Да всех, кто помер.
Выпили – помянули.
– Летал я, Иван… Иван!.. ну надо же!.. а я Иванович… вот совпадении-то, а, – продолжает Степан, – сначала на местных, а потом и на международных линиях. Штурманом. Жена – адвокат, баба тёртая, уж про язык не говорю – утолкёт, кого захочет, мёртвый во всём с ней согласится. Курсантом был когда, с ней познакомился на танцах… То ли у неё кто, у бляди, завёлся, какой хахаль, точно не знаю, зря брехать, Иван, не стану, то ли ещё что… а то ли просто я ей надоел. Бывает… Им же ведь это… Принца надо, и чтоб сантехнику умел наладить, и чтобы денег приносил, как можно больше, и то да это, как обязан… Выпил как-то, пошумел. Негромко. Посуду не колотил, мебель не крушил. Хвост кошке не отрывал. Пальцы в розетку не вставлял. Аккуратно. Вызвала милицию. Потом ещё раз так же получилось… Сало бери, закусывай.
– Я закусил.
– Сам засолил, держал свинушку… Опять купил двух поросят. Смешные. Как только буду забивать их?.. В цирк подарить их, может, что ли?.. Всё понимают, но не говорят… Прилетели как-то из Африки. Рейс был хреновый, да и неполадки, но это ладно – авиация, все ситуации не предусмотришь… Домой приехал. Выпил немного, чтобы отойти, сердце-то давит… В сортир пошёл… Тёща стояла около двери, дверью я, выходить-то стал, синяк под глаз ей и поставил. Но не нарочно. Дверь не прозрачная – за ней я тёщу же не видел, не заставлял её подслушивать… Милицию вызвали, сказали, что побил. И докажи, что ты мужик нормальный – баб не прессуешь кулаком, – а не верблюд какой двугорбый… Вломили срок – четыре года. До двух скостили. Отсидел. Брат тут родной живёт. Тянул тут срочную, остался. К нему приехал. Пятнадцать лет уже как местный. Ну, так чё, выпьем?
 
– Выпьем.
Выпили.
– Ну, ёперный театер… Ещё четырнадцать, а не пятнадцать. Зимой вот будет. Под Новый год как раз попал… на праздник прямо… Ты-то местный?
– Местный.
– Так и понял.
– Здесь и родился… в Сретенске.
– Ну, ясно.
Вдруг и меня на разговоры потянуло – как прорвало.
– А у меня, – говорю, – тоже…
– Как и меня, что ли, упрятала?
– Да нет, – говорю. – Слава Богу, не упрятала.
А хуже…
– Ну, хорошо, что хоть не так. А то вот женишься, и это… Любовь – морковь, потом – тюрьма. И что уж хуже?
– Была, – говорю, – в школе ещё, девчонка, учились вместе с ней в Ялани, не дождалась меня с армии.
– Ну, это классика… как палец обмочить.
– Наверное… Поступил после службы в педагогический институт в Исленьске, – говорю. – Не доучился.
– Во как!
– Причины были.
– Ну, понятно.
– Взял академический отпуск. А потом, в декабре семьдесят девятого, забрали меня вроде как на переподготовку…
– В партизаны?
– В партизаны.
– Ну, это было. Нас-то, конечно, лётчиков, хоть и гражданских, не касалось…
– А попал, – говорю, – в Афган.
– Ох, ё-моё, ох, ёперный театер… А мы туда летали тоже. Возили грузы, – говорит Степан. И предлагает: – Давай-ка выпьем.
– Ну, давай. Но понемногу.
– Тут уж осталось-то… и так уж понемногу. Держи стаканы.
– Наливай…
– Так ты стакан-то свой…
– А, вот он… Через два месяца ранило, – говорю. – Осколком в спину…
– Навылет, нет?
– В лопатку левую… Нет, не навылет.
– Ох, мать честная!.. Ёперный театер!
– Переправили в Краснодар…
– Отвоевался?
– Отвоевался, – говорю. – Осколок вытащили.
Подлечили. Домой приехал…
– В Сретенск?
– В Сретенск… Там похоронку получили на меня.
– Такое было.
– Документы где-то перепутали… Отец седой совсем, и мать… Ну, ладно… Дома побыл. В Исленьск уехал. Через два года институт закончил. Преподавать в нём стал. Женился на студентке, младше меня на четырнадцать лет.
– Моя меня на пять моложе… Влюбился, что ли?
– Вроде да.
– Ну, молодая. Как не влюбишься. Они ж умеют… У них же всё для этого устроено природой, чем завлекают, и ароматом. Потом уж это…
Лампочка в салоне то загорит вдруг, то погаснет.
– Контакт плохой, где-то отходит, – говорит Степан, щёлкая пальцем по плафону. – Всё не добраться. А когда?.. То за грибами, то за ягодой.
– А ты женат?
– Да тут сошёлся. С той развёлся… Что промышляю-то – заставила… Да я и сам грибы люблю… Ну, так и что?
– Как-то уехала она, – продолжаю, – в командировку, в Германию. На конференцию. Не раз уж ездила туда… Детей спать уложил…
– И дети есть?
– Есть, – говорю. – Двое.
– А у меня вот нет… аборты делала, пока летал я, меня не спрашивала, дура… Теперь уж поздно, эта не рожает. Ну, так и что?
– Сел за компьютер. Хотел проверить свою почту…
– А ты владеешь?
– Чем?
– Компьютером.
– Немного…
– Ну, так и что?
– Что так и что?
– Хотел проверить свою почту…
– Ну, и полез…
– Ну, и полез… А я хотел купить себе компьютер, да что-то это… А на хрена он, думаю, мне нужен… Ну, и полез?.. И что?
– Ну, и залез… А она из своего ящика почтового не вышла, забыла как-то… может, торопилась… Автоматически открыл. Читаю. Он, друг её какой-то, пишет, что уже снял один на двоих номер в гостинице и ждёт её.
– Вот это да. Вот это новости.
– Текст по-немецки…
– Вот это ёперный театер. Обалдеваю.
– Я думал, перевод какой-то… Она – филолог… Думал, статью какую-то перевести ей надо, или доклад… думал, цитаты… Читаю дальше. И дошло… Я чуть со стула не свалился…