Серебро в костях (ЛП)

— Это ты — птица, — прошептал Эмрис. — Это ты всегда улетаешь.
Лжец, — подумала я. Эмрис Дай — лжец, его слова гладкие, как брюхо змеи. Он уйдёт, если это будет ему выгодно. Если узнает, что я видела.
Он уйдёт, как все остальные.
Не говори ему, — прошептал внутренний голос. Он уйдёт, а это слишком опасно. Она убьёт его…
Но если умный Эмрис захочет — он найдёт путь. Он найдёт её. А я хотела знать.
  
Мне было нужно знать.
Потому что ты увидела меня.
— У неё есть Кольцо Рассеивания, — прошептала я, исчезая во тьме и колеблющемся свете. — Верховная Жрица… она…
Потому что ты увидела м…
Когда я открыла глаза вновь — я действительно увидела его.
Эмрис сидел рядом, обняв колени одной рукой, лицо его было мягким, почти безмятежным, когда он смотрел на меня исподлобья. Его пальцы всё ещё сжимали мою руку — чуть сильнее, как будто говорили: Отдыхай. Как будто обещали: Мы всё ещё здесь. Оба.
Веки снова сомкнулись.
День ушёл, но он — нет.
Глава 39
Дождь перешёл в снег.
Я проснулась как раз вовремя, чтобы увидеть это беззвучное, сказочное превращение. Завеса дождя замедлилась, и на её место пришли белые хлопья, падавшие сквозь ночной воздух, словно звёздный дождь. Эмрис стоял, прислонившись к дверному косяку, его израненные руки были скрещены на груди.
Шрамы.
Он снял тяжёлый шерстяной свитер и остался в простой футболке. Такой же, как у меня, повидавшей лучшие времена. Мышцы его рук и спины были напряжены под тканью, будто он ждал, что из леса вот-вот выйдет что-то.
У его ног тлел слабый костёр. Куча собранных дров почти истлела, остались последние ветки. Холод просачивался в сторожевую башню, как непрошеный гость, и теперь, как и крики голодных Детей, окружавших нас, он больше не покидал нас.
Я задрожала, зубы застучали от боли. Ловя последние остатки сознания, которое снова стремилось ускользнуть, я попыталась поджать ноги к груди. Что-то тяжёлое, но уютное вдруг накрыло меня. Наши куртки и его свитер были туго подоткнуты вокруг моего тела.
Эмрис протянул руку, чтобы поймать немного снега в ладонь, и его слабая улыбка померкла под тяжестью какой-то неведомой мысли.
Что-то во мне смягчилось, когда я смотрела на него — это не имело названия, но было новым, странным и головокружительным, пока ощущение расползалось по телу. Рука болезненно пульсировала, когда я пошевелила ею, наполнившись сотнями иголок, когда я попыталась сжать пальцы, вспоминая, как моя ладонь лежала в его — большей и крепкой.
Я должна была бы ужаснуться при мысли, что он снова вынужден заботиться обо мне, когда я всю жизнь сражалась, чтобы заботиться о себе сама.
Но все эти мысли рассыпались прахом, унесённым ветром, когда Эмрис посмотрел на оставшиеся дрова, затем — в сторону леса. Он взвешивал риск. Цену попытки.
В груди затрепетала паника.
— Не надо, — прохрипела я.
Выражение Эмриса сменилось на ту самую лёгкую, шутливую маску, что, казалось, несло его сквозь жизнь, как позолоченное облако. Он расслабился, опустился рядом и поправил на мне куртки.
— Приятно знать, что ты считаешь меня достаточно храбрым, чтобы полезть туда сейчас, — сказал он хриплым голосом.
— Х-храбрый — это не с-совсем то слово, — пробормотала я, дрожа от холода.
Он схватился за сердце.
— Ах, её стрелы всегда бьют прямо в цель.
В нём было что-то неуловимо светящееся, как у существа, сбежавшего из сна. Растрепанные волосы, эти яркие глаза — всё только усиливало ощущение. Мысли вспыхивали, тёплые, румяные, полные чего-то, что я не хотела рассматривать слишком пристально.
— У меня ч-что, жар? — спросила я. Это было единственным объяснением того, почему я прижалась к его ладони, когда он нежно приложил её ко лбу. Почему так приятно было, когда он убрал с моего лица прилипшие пряди волос.
— Нет, это просто я так действую на людей, — подмигнул он. — Ну, на всех, кроме тебя.
— С-слава Нэшу, у меня и-и-ммунитет к обаянию, — пробормотала я.
Он аккуратно, избегая травмы, растирал мне плечи под слоями одежды, стараясь разогреть. Его улыбка постепенно растаяла, и я — как последняя дура, потерявшая голову, — тут же захотела её вернуть.
— У тебя небольшой жар, — объяснил он. — Но травы работают. Думаешь, сможешь поесть? У меня есть немного хлеба, который не успел искупаться с нами.
Я покачала головой. Желудок был сжат, как барабан.
— К-как ты не мёрзнешь? — выдохнула я.
— Если спросить мою дорогую мать, она скажет, что я родился с тихим огнём в сердце, — сказал он с лёгкой тенью в глазах. — Но я думаю, со мной просто что-то не так.
Тепло от его рук словно пронизывало нас сквозь куртки. Моя челюсть сводила от силы дрожи. Лицо Эмриса помрачнело от беспокойства.
— Всё так плохо? — прошептал он.
Я кивнула. Казалось, мои лёгкие заледенели, а серебро, покрывающее мои кости, не желало отпускать стужу.
Эмрис закрыл глаза и поднял лицо к потолку сторожевой башни, где винтовая лестница вела на плоскую крышу.
— Я сейчас скажу нечто, продиктованное исключительно заботой о твоём благополучии, — начал он, — и с полным осознанием того, что прямо сейчас ты вряд ли сможешь ударить меня за это…
Я уставилась на него, измученная.
— Да, я заслужил этот взгляд, но… я мог бы тебя согреть? — слова вылетели из него быстро, и он снова посмотрел на потолок, тяжело сглотнув. — Я имею в виду — ради твоего самочувствия. Не по какой-то другой причине. Я же это уже говорил, да? Я просто хочу сказать, что это будет неловко только если мы сделаем это неловким. А мы не обязаны делать это неловким. Совсем.
Одна только мысль об этом согрела мне лицо.
Это будет ничем не отличаться от тех времён, когда вы с Кабеллом были детьми, — напомнила я себе. Когда приходилось спать на улице в холод, мы жались друг к другу под одеялами, чтобы не замёрзнуть. И между мной и Эмрисом не было ничего такого, что могло бы сделать это чем-то большим.
Не было. А мне так холодно.
Чтобы он не увидел, как румянец разливается от шеи к ушам — и чтобы он, наконец, замолчал, — я повернулась на здоровый бок, отвернувшись от него, оставив место под импровизированным укрытием. Было нечестно держать всё тепло только при себе.
Он замер — и это вызвало предательский толчок в моём глупом сердце. Я уставилась в тёмные камни напротив, тело напряглось в ожидании, затаив дыхание. Пламя костра мерцало, будто солнце, скользящее за горизонт.
Послышался тихий шелест ткани. Я сделала глубокий вдох — как перед нырком — и куртки приподнялись, когда он скользнул под них за моей спиной, его тело устроилось рядом, плотно прижалось ко мне.
Жар окутал меня, как тёплый летний день, медленно проникая в каждое чувство, возвращая телу ощущение кожи вместо камня. Он придвинулся ближе, пока моя голова не оказалась под его подбородком, и я выдохнула дрожащим вздохом, когда одна из его безумно тёплых рук обвила мою талию.
— Так лучше? — спросил он едва слышно.
Я кивнула, закрывая глаза, чувствуя, как его сердце грохочет у меня за спиной. Его дыхание колыхнуло мои волосы, и по позвоночнику пробежала дрожь. Щёки залились жаром, когда тепло снова разлилось низом живота.
— Всё ещё мёрзнешь? — голос Эмриса гулко отозвался в его груди.
Его рука крепче сжала меня, и я положила свою ладонь поверх неё. Все мысли, каждая нервная клетка в теле сузились до точки, где моя обнажённая кожа касалась его. Длинные ноги переплелись с моими, будто им там и место. Когда его ладонь легла на мой живот, я поймала себя на мысли — чувствует ли он тот сладкий жар, что разливался внутри меня?
  
Я вдохнула глубоко, больше не слыша ничего, кроме грохота наших сердец, мчащихся в неизвестность. Я чувствовала себя почти пьяной от этого, от того, как его дыхание сбилось, когда я провела пальцем по вене на его руке, от запястья вверх. Никогда прежде у меня не было власти — кроме этой.