Серебро в костях (ЛП)

— Я имею в виду, ты не ранена? — уточнила я. — Что это было за заклинание?
— Понятия не имею, — сказала Нева с нотками изнеможения в голосе. — Я просто запаниковала, и оно случилось.
Мы с Кабеллом обменялись молчаливыми взглядами, полными понимания. Если его проклятие могло активироваться из-за стресса или сильных эмоций, то магия Невы, скорее всего, срабатывала так же.
  
Нева заметила что-то в глубине камеры и, спотыкаясь, направилась туда, присев возле корня, проросшего через каменную стену и скрутившегося в форму кулака.
— Да ладно, — выдохнула она. — Альвенокрасный гриб и трутовики? Ох, Нева, сегодня твой счастливый день.
— Правда? Трутовик? — спросил Эмрис, выпрямляясь.
— Успокойся, травник, — сказала я. — Это всего лишь грибы, а не закопанное золото.
Когда я подошла к Неве, она уже осторожно извлекла несколько мелких грибов из корня.
— Их можно есть? — спросил Кабелл. — Потому что я бы сейчас что-нибудь перекусил.
— Как ты вообще можешь думать о еде после того, что мы видели? — ужаснулся Эмрис.
— Его желудок — самый сильный мотиватор, — заметила я.
— Ты говоришь так, будто твоё топливо — это не растворимый кофе, способный расплавить пищевод, — ответил Кабелл.
— Вот-вот! — оживился Эмрис. — И нет, грибы не съедобны. По крайней мере, без предварительной обработки. Трутовики обычно употребляют в виде порошка…
— Никому не интересно, Дай, — перебила я. — Ну, кроме Невы, наверное.
— Грибы удивительные, — произнесла Нева с поразительным восторгом, особенно на фоне её очевидной усталости. — Просто потрясающие.
— Потому что… их можно использовать, чтобы кого-то отравить? — предположила я, пытаясь уследить за её мыслями.
— Конечно, нет, — бросила на меня ещё один взгляд Нева. — Потому что они — вестники смерти.
— Очевидно, — слабо отозвалась я.
— Нева, — позвал Кабелл, — кто-нибудь говорил тебе, что ты немного мрачная?
— Она имеет в виду, что грибы разлагают мёртвый органический материал и возвращают его питательные вещества в почву, — пояснил Эмрис, уставившись на стену напротив. — Чтобы из этой смерти могло родиться что-то новое. Но их наличие не сулит ничего хорошего для здоровья дерева.
— Прекрасно, — пробормотала я.
Нева подняла на меня глаза.
— Не бойся грибов. В этом разложении кроется столько красоты.
— Если ты так считаешь.
— Тэмсин раньше обожала грибы, — неожиданно вставил Кабелл.
Я крепче сжала решётки нашей камеры, испепеляя его взглядом.
— Даже не думай.
Кабелл улыбнулся.
— Она думала, что крошечные Зелёные фейри используют грибы как домики и зонтики.
— Уверена, так и есть! — оживилась Нева, её лицо просветлело. — Шапка — это плод тела гриба, понимаете? Но самая важная его часть — под землёй. Это мицелий, который соединяет целые леса. Деревья используют его, чтобы общаться друг с другом. Уверена, дерево-Мать связано с теми, что в священной яблоневой роще, а может, даже со всеми деревьями острова.
— Это так. Вся природа связана с этим деревом, — подтвердил Эмрис. — Как ты думаешь, почему весь остров умирает разом?
Я вновь взглянула на корни. Холодный, влажный воздух окутал моё лицо, будто тоже изучая меня.
Прошло ли много времени или совсем немного, прежде чем я заговорила снова, — трудно было понять. В этом тусклом свете время утратило форму и значение. Чтобы не заснуть, я начала ходить кругами по камере. Заметив слабые царапины на стене, я стерла с них грязь. Странные буквы вдруг задвигались, изменяясь на те, что я могла понять.
Я моргнула, протерев глаза.
— Мне показалось, или эти слова на стене решили стать английскими?
— Ясновидение — это больше, чем просто зрение, — отозвался Кабелл из камеры напротив, растянувшись на спине и положив свою кожаную куртку под голову. — Оно переводит языки, которые ты видишь или слышишь, на тот, который ты понимаешь, и твои слова — для слушателя.
— Что, простите? — фыркнула я. — Хочешь сказать, что я единственная в гильдии, кто на самом деле учил древнегреческий и латынь?
— Вот черт, Птичка, ты реально их выучила? — глаза Эмриса расширились.
Кабелл посмотрел на меня с выражением, которое, видимо, должно было утешить.
— Что написано на стене?
— Подожди, — сказала я, раздражение нарастало. — Вернёмся к тому моменту, когда никто не соизволил упомянуть про перевод?
— Я не хотел, чтобы тебе было ещё хуже из-за этого, чем уже было, — пожал плечами Кабел. — А потом я решил, что ты сама это поймёшь.
— Почему об этом ни слова не сказано в книгах? — спросила я. — Или в «Бессмертиях»?
— Потому что для тех, у кого было Ясновидение, это было само собой разумеющимся? — предположил Кабелл. — Знаешь, сколько исторических деталей теряется таким образом. Думаю, поэтому ни одно из «Бессмертий» не упоминает дерево-Мать.
Я одарила его уничтожающим взглядом.
— Есть ещё какие-нибудь секреты, которые ты хочешь раскрыть?
— Нет, но мне всё ещё интересно, что там на стене, — невозмутимо ответил он.
Я вновь обратилась к надписи, читая её вслух:
— «Он — путь». — Справа была ещё одна строка, выцарапанная на камне: — «Ты познаешь нашу боль».
— Жутко, — пробормотал Эмрис, — но интригующе.
— Разбудите меня, если станет ещё интереснее, — махнул рукой Кабелл.
В конце концов, я сама опустилась на пол, прислонившись к стене напротив Невы, которая уже свернулась калачиком и уснула. Эмрис, как в зеркале, сидел в камере напротив.
Прищурившись в тусклом свете свечей, я заметила, как он вынул из своего сапога маленький нож, а из кармана куртки достал кусочек дерева.
— Как тебе удалось это пронести? — удивилась я. Они обыскивали нас вдоль и поперёк.
— Думаешь, я раскрою свои секреты единственной реальной конкурентке? — с раздражающе самодовольным видом подмигнул он. — Хотя, если хочешь сыграть в «Две правды и ложь»…
— Думаю, я воздержусь, — перебила я, закатив глаза. Он помог нам ранее — со свойственным ему обаянием и ложью, разумеется, — но это вовсе не означало, что я должна терпеть его нелепые причуды.
— Как знаешь, — отозвался он и вернулся к своему занятию, вырезая что-то из дерева с удивительной сосредоточенностью.
— А что это вообще должно быть? — вырвалось у меня.
Он поднял взгляд, и только тогда я заметила его бледность и тёмное пятно на рукаве свитера — он так и не перевязал рану.
— Не знаю, — ответил он. — Пока не раскрылось.
На моих джинсах была аккуратная прореха на колене — след от когтей того существа. Это упростило дело: я оторвала полоску ткани. Эмрис поднял голову на звук.
— На. — Я скомкала ткань в шарик и бросила его через проход между нашими камерами.
Сверток упал чуть дальше решёток его камеры. Эмрис молча смотрел на него.
— Я знаю, она не стерильная, но тебе нужно перевязать руку, — сказала я. — Если истечёшь кровью, я не собираюсь тащить твоё тело обратно вверх по этим ступеням. С учётом твоего эго, одна твоя голова весит не меньше двадцати пяти килограммов.
Он осторожно протянул руку сквозь решётки, вытянулся насколько мог, пока ткань не зацепилась за пальцы.
— Даже с этим ты мне всё равно что-то должна, — усмехнулся он.
— Опять твои услуги, — пробормотала я. — На мой взгляд, мы в расчёте.
— Я привёл нас сюда, не так ли? И с жертвой, и убедив Септимуса, что вы все должны быть здесь.
Я закатила глаза так сильно, что они заболели.
— А я-то думала, ты вытащил нас из лап приспешников твоего отца из чувства обычной человеческой порядочности. А бутылка вообще была от Мадригал, так что это не считается.
— Ладно, мы в расчёте, — согласился он, завязывая ткань на своей ране. — Но спасибо. С тобой всё в порядке?
  
Моё сердце невольно ёкнуло под его пристальным взглядом, который казался почти нежным в мерцающем свете свечей.
— Всё нормально, — ответила я.
Но память всё равно нахлынула, как только я закрыла глаза: их паукообразные конечности, копошащиеся вокруг меня. Запах смерти в их горячем дыхании. Лицо Септимуса, искажённое чистой яростью.