Чалдоны

Попели-поплясали, и вот уже бодро топают по чуть заметной тропке вдоль болтливой Поливанихи.
Продавец, часто перебирая паучьими ножками, тащился позади. Хитровато зыркал по сторонам глубоко посаженными глазками, запоминая путь, а кое-где и оставлял метки — надламывал веточки.
— 
Посажу на муравейник, — строго предупредил Мастер. — Ишь ты, пятнать вздумал…
Тот конфузливо кашлянул и сердито насупился.
Смешила, обалдело оглядывая прибайкальскую тайгу, ахал от восторга и восклицал:
— 
Благодать несусветная! Дугной, полжизни пгосидел в бетонной клетке, бабу кагаулил.
Радовался, как ребенок, юрким бурундукам, счастливо жмурился и на все лады костерил пыльный кузнечный цех.
Перед водоразделом тайга посуровела, угрюмисто ощетинилась колючей шерстью сумрачных елей. Не знающие колота вековые кедры настороженно вглядывались желтыми зрачками в непрошеных гостей и, как бы припоминая что-то далекое — страшное, испуганно вздрагивали: длинные иглы хвои на ветвях трепетали и поблескивали, обнажая сизые шишки. Там и сям вывороченные давней бурей, замшелые туши сосен потревоженными ящерами расползались в разные стороны, волоча по неприбранному полу тайги облезлые чешуйчатые хвосты. Ядовито пестрели мухоморы. От случайно раздавленных сапогами рыжих лисичек пахло свежей морковью. На каждом шагу попадались развороченные пни.
— 
Медведка жировал, — определил опытный Трудный. — Совсем свежо, щепки-то не просохли. Теперь держи ухо востро. Заломит — глазом не успеешь моргнуть…
Тащившийся позади Продавец прибавил ходу, обогнал Смешилу, Мастера и пристроился за Трудным.
— 
Тьфу, карлик с гробом, — выругался Мастер и с ухмылкой оглянулся на Смешилу, наступавшего на пятки. — Во, другой засуетился…
Перевалив через водораздел, артельщики вышли к истоку уже другой речки — Котика. Остановились передохнуть. Смыли пот с лица, напились воды и закурили. Продавец, перепрыгнув через речку, отколупнул от красного ярка волглый комок глины. Помял.
— 
Хороша! На обратном пути наберу.
К шалашу, крытому еловым корьем, добрались на закате. Сбросили горбовики, блаженно распластались на прохладном, с горьковатой сыринкой мху, раскинув руки. Молча уставились в пустое знойное небо, слушая, как в полные синего звона колодцы тальцов, срываясь с птичьих лапок голубичника, шлепалась пьяная ягода, и по макушкам деревьев шелестело летящее время.
— 
Подъем, — нехотя нарушил сладкую тишину Трудный. И распорядился: — Мастер и я двинем в разведку, чтобы утром по оборышам не шариться. А вы, братва, заготовьте на ночь дров и сварите ужин.
— 
Одним бревна ворочать, а другим баклуши бить? — заартачился Продавец.
— 
Хоть, ставь себе отдельный шалаш, — вежливо посоветовал Мастер. — Пойдем, Трудный…
Отошли чуть-чуть и затаились в папоротнике — послушать, о чем станут толковать попавшие первый раз в серьезную тайгу артельщики.
Смешила:
— 
Не спогь с ними. Осегдятся и в шалаш не пустят.
— 
Под телогрейкой переночую, но упираться за них не буду, — отрезал Продавец. — Лучше медведку вылеплю. — Вынул из кармана кусок глины, прихваченный с красного ярка, и стал разминать.
— 
Ну, погоди, — зловеще прошептал Мастер. — Будет тебе медведка! — И рявкнул.
У шалаша наступило гробовое молчание.
— 
Медведка пгипегся… — наконец раздался робкий голос Смешилы.
Торопливо затюкал топор, полетели щепки.
Довольно улыбаясь, разведчики отправились на поиски свежих куреньев черники. Вернулись они на табор в сумерки. Горел костер, недалечко высилась гора дров.
— 
Ребята, мимо никто не пробегал? — тревожно спросил Мастер. — Вроде чей-то топот слышался?!
— 
Медведь приходил, — ответил присмиревший Продавец.
— 
Плохо дело, братва, — помрачнел Трудный и жадно заглянул в пустой котелок: — А где суп?
На скорую руку сварили ужин. Поели и мирно расселись вокруг костра. Само собой, разговор зашел о медведке.
— 
Коварный и развратный зверь, я вам доложу, — нагонял страху Мастер. — Помнишь, Трудный, на Хамар-Дабане смородину брали?
 
— 
Это когда медведка у тебя сапоги спер? — с готовностью уточнил тот.
— 
Да-да! Так вот, затаборились около нас мужик и баба. Наповадился к ним по вечерам этот самый медведка в гости. Придет, сядет у костра и пялится на бабу. Ходил, ходил — съел мужика и…
— 
Бабу?! — ужаснулся впечатлительный Смешила.
— 
Живая осталась. Надругался и слинял, попутно мои сапоги прихватил…
— 
Тише, братва! — Трудный вскочил как ошпаренный и прислушался.
— 
Ходит? — обреченно пролепетал Мастер.
— 
Ходит… Наворожили на свою голову…
Смешила проворно подбросил в костер смолистых сучьев. Продавец подвинулся ближе к Мастеру и прошептал:
— 
Чего медведки больше всего боятся?
— 
Собачьего лая.
— 
Гав, гав, гав… — понеслось по распадкам.
К перетрусившему Продавцу тут же припарился Смешила. Казалось, звездное небо вот-вот рухнет от дружного лая.
Мастер и Трудный, давясь хохотом, забились в шалаш. Всякого повидали в тайге, но такого…
— 
Сами посередке устроились, а нас по бокам?! — гневно осудил охрипший Продавец бесстыдную выходку артельщиков.
— 
Аж тгясутся от стгаха, — поддержал Смешила.
Бедолаги, напуганные россказнями о пакостях медведки, до рассвета поддерживали поочередно высокий костер. При каждом шорохе размахивали горящими головешками и лаяли. А медведка и вправду бродил вокруг табора, с любопытством наблюдая сквозь паутину ольшаника за чумазыми непоседами.
Когда опасную тьму весело озарили белые высверки берез, они, радуясь, что остались живы, растормошили заспавшихся хитрецов.
— 
Всю ночь собаки снились, — пожаловался Мастер, выползая из уютного шалаша.
— 
И мне, — подпел Трудный.
Зеленая глушь, умытая обильной росой, сияла. Торжественно били в гулкие барабаны дятлы. В зарослях сытого лета, перекликаясь, тонко свистели рябчики. Куренья, еще вчера облюбованные разведчиками, были сплошь усыпаны крупной черникой. Забыв о медведке, артельщики бережно черпали ее совками и аккуратно переливали в горбовики. К обеду затарились ягодой по самые крышки и потащились домой.
У красного ярка Продавец нагреб в майку понравившейся глины и приторочил узел поверх горбовика. Ноша гнула своего хозяина в три погибели, с хрустом выворачивала жидкие колени, мотала туда-сюда. До самого тракта так и шел зигзагами, но глину не бросил.
* * *
В благодарность за удачную ходку в тайгу свободный художник пригласил артельщиков к себе и преподнес по медведке из новой глины.
— 
Как живой! — залюбовался на зверя Трудный.
— 
Похож! — бережно держа драгоценный подарок на широкой ладони, похвалил Смешила.
А вечно недовольный чем-нибудь Мастер оценивающе пощелкал ногтем по игрушке и нагло забраковал:
— 
Глина плохая! Вот на Хамар-Дабане…
И все дружно расхохотались, даже глиняные медведки.
  
ДУНЬКИНА ШИВЕРА
 
Рассказ
 
Ичера…
Есть в музыке этого слова что-то дремучее и нежное. Извиваясь сверкающей змеей между мглистых отрогов и угрюмых утесов, вплетает Ичера свои соленые воды в стремнину укатистой Лены.
Долог и опасен путь на груженом шитике по Ичере к охотничьим зимовьям. Шивера на шивере, или, как говорят ленчане, «лопата́ на лопате́». Семь потов прольешь, семь раз рубаху выжмешь, пока доберешься до места. А другого пути нет. Заросли ольшаником и тальником, захламлены непроходимым огнеломом древние эвенкийские тропы, увертливые заозерные обходы по брусничным хребтам. На все четыре сторонушки — болота и гари. Где пожары не дотянулись до богатого разнохвойника, там пролегли крест-накрест широкие геологические профили. Называют их охотники «волчьими улицами» — разгуливают по ним в зимнюю бескормицу волчьи стаи, выслеживают дряхлых сохатых, подранков и ослабевших теляшей…