Чалдоны
Достался он Осе в наследство от политического ссыльного, стоявшего на постое у Осиной прабабки Акулины в далекие царские времена. Было Акулине тогда всего-то шестнадцать. Обучал, обучал девчонку грамоте и дообучал — оказалась в интересном положении. Чалдоны — народ опасный! Моисей быстренько окрестился и женился на Акулине. Только мальчонку родила, тут Октябрьская революция грянула. Метнулся славный подпольщик в Петроград — к Ленину на подмогу! И вскоре исчез. Сколько лет прошло, а прабабка Акулина все верит, что он вернется в Козловку.
—
Чует мое ретивое, жив ненаглядный Моисеюшка… То во снах по пустому амбару воробышком мечется, то на опушке леса мерещится с корзиной грибов…
Сына и внука пережила прабабка Акулина. Теперь у правнучки Нины старость коротает. В своем еще уме. Самостоятельно в сельпо за конфетками ходит. В гости к Осе наведывается.
—
Маленькая Власть не обижает? — заботливо интересуется тот.
—
Как же, обидит! — смеется над наивным правнуком старуха. — Он у Нины — руки по швам. По одной половице ходит, на другую не взглядывает. Она же — строгая! Чуть не по ее — берегись. Не зря же семь лет каторги давали.
—
Не зря, бабушка, не зря, — ухмыляясь, поддакивал Ося и невольно поеживался…
Где-то реколомов девять назад беда-то приключилась. Козловка отмечала Первое мая. Филя, пьяненький, спал. Нина с товаркой в горнице за столом одёнки после гостей допивали. Жарко в избе. Вышли на крыльцо освежиться. Смотрят — улицы через три от них мужик новым тесом крышу перекрывает.
Нина и говорит товарке:
—
Хошь, сниму из «мелкашки»?
—
Далеко, — засомневалась та.
Недолго думая, Нина сбегала за винтовкой в избу. Почти не целясь, шлеп мужика — тот и повалился.
Дали баловнице семь лет строгого режима.
Когда прощались, шепнула Филе на ухо:
—
Будешь баб топтать, вернусь — голову отрублю…
В каждом письме мужу рисовала топор, всаженный в чурку.
Прабабка Акулина зорко приглядывала за Маленькой Властью, пока правнучка отбывала срок. Обстирывала зятя и на путь наставляла.
Вернулась Нина в самый разгар очередной предвыборной кампании — нового главу Козловки готовились выбирать. Филе ничего не светило впереди. Его соперник — начальник почты — обещал в каждой избе поставить телефон, а на крышу — телеантенну новейшей конструкции, заполнить витрины сельпо сахаром, чаем и другими жизненно необходимыми товарами.
—
Тяжеловес! — уважительно говорили о свежем кандидате сельчане. — Маленькая Власть против него — мыльный пузырь.
Нина быстренько сообразила, что к чему. Наняла двух местных киллеров — Гришку Окурка да Колю Пудика: один был ростом с окурок, а другой весил ровно пуд. Снабдила самогоном. Те втерлись к начальнику почты в доверенные лица. Попала мужику шлея под хвост, не до выборов стало. Зато Маленькая Власть попусту время не терял. Косил под «всенародного» по-черному. Нину называл Наиной, сельчан — дамами и господами. Размахивая культей, митинговал со ржавого колхозного трактора, разглагольствовал о молодой хрупкой демократии, о приезжих карьеристах, занимающихся беспробудным пьянством и разлагающих местное население.
—
Дамы и господа! Поглядите, на кого стали похожи Окурок и Пудик? Сами знаете, кто их споил. А ведь у них за плечами семьи. Коровенки не кормлены, понимаешь. Пушнина скуплена кое-кем по дешевке…
—
Бабы не крыты… — услужливо подсказал кто-то из толпы.
—
А что? — не растерялся Филя. — С приростом населения у нас очень даже худо! Посмотрите, сколько дворов пустует, понимаешь… Но процесс пошел…
До того оратор вошел в роль «всенародного», что даже на колесо прилетевшего с почтой Ан-2 помочился, схлопотав от пилота увесистый подзатыльник. Этот-то подзатыльник, видимо, и обеспечил Маленькой Власти блестящую победу на выборах.
Один Ося проголосовал против, потому что видит насквозь гнилое нутро зятя: Господи, прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести да вынести.
Смотрит теперь при встречах на шурина Маленькая Власть исподлобья: еще, дескать, поставлю подножку в отместку.
Развалился Ося на широких нарах, раскинул в стороны натруженные руки, высвистывает огромным носом затейливые мелодии. Живет он без претензий на свою генетическую исключительность и гениальность. Ступает по родной земле тяжело, с одышкой, ибо несет на плечах нелегкую ношу печали. Нынче не до жиру, быть бы живу! Колхоз рухнул. Одно спасение — рыбалка и охота.
2
Матрена собрала в тазик обеденную посуду и спустилась к Ёре почистить ее речным песком.
На запах пищи тут же прилетела кукша, села на сутулую талину и пронзительно свистнула. Матрена испуганно вздрогнула:
— Будь ты неладна! Вот привязалась: куда я — туда и она. Тебе что, рыбьих потрохов мало?
Буро-оранжевая проказница перелетела ей на плечо, повертела головенкой, клюнула дешевую сережку, продернутую в мочку уха, и спорхнула. Подалась Опенка дразнить. А тот, растянувшись на палой хвое, прикрыл морду лапами и отвернулся от надоеды.
Светло и печально у речки! Не скупится щедрая природа на лепоту, справляя праздник увядания. Противоположный берег — в зареве рясной рябины. Манят тяжелые гроздья Матрену к себе. «Потерпите чуть-чуть, — мысленно говорит им женщина. — Обожжет тайгу иней, и до вас дойдет черед».
Где-то у подножия хребта, вставшего на пути широко разбежавшейся клюквенной мари, раздаются прощальные звоны припоздавших стерхов.
«Журавушки покормиться приземлились!» — радостно догадалась Матрена. Села на вкопанный в берег лиственничный чурбан и замерла.
Плывет, расплывается над отчиной прозрачный благовест осени, предвещая живым позднюю зимушку. Зато весна будет ранней! Вон медведище, вдоволь нагулявший жира на обильных ягодах и кедровых орехах, подновляет старую берлогу на северном склоне хребта. Боится косолапый апрельской капелью штаны подмочить.
От прощальных звонов стерхов у Матрены защемило сердце, по некрасивому лицу скатным жемчугом посыпались слезы. Божья музыка справляющей праздник увядания природы навеяла думы о былом.
Деревенские женихи не шибко баловали Матрену вниманием. С выпученными черемуховыми глазками на широком лице и узкими бедрами, она так бы и осталась старой девой, не положи на нее свое орлиное око безнадежно забракованный невестами Ося.
Родители Матрены отказали молодожену в крыше под головой, зато мудрая прабабка Акулина приветила невестку, а сама ушла жить к Нине и Филе — от них и магазин поближе.
Чистоплотная и старательная Матрена пылинке не давала на мужа упасть. Прабабка Акулина чуть ли не молится на невестку:
—
Девка-то — клад золотой! Из лоскутка платье сошьет.
Ося тоже не дремал. За что ни возьмется — все горит в руках.
Так бы и жили голубки душа в душу, если бы не Филя…
Однажды в мартовскую поволоку уехал Ося в соседнюю деревню за щенком — славится она охотничьими собаками. Надеялся вечером вернуться, но задержался. Позвонил Филе в сельсовет: передай, дескать, Матрене — завтра буду…
Уже потемну Маленькая Власть постучал в двери. Никто не ответил. Зашел. Печь жарко натоплена. На пуховой постели молодая баба распласталась, сорочка задрана выше колен.
Дрожа от страсти, прошептал:
—
Перепелочка ты моя полевая…
Матрена и ухом не повела, спит себе. Умаялась бедняжка за день-то по хозяйству хлопотать. К тому же в последнее время тошнит, голова кружится.
Ночью встала водицы попить, а мужа нет?! До утра глаз не сомкнула.
Появился Ося в обед с рыжим щенком за пазухой.
Жена в допрос:
—
Где шлялся?
—
Разве Маленькая Власть не передавал, что задержусь?! — удивился муж.