Чалдоны
—
Гибридней некуда, — солидно поддержал Сема.
На Костю-Бороду никто уже не обращал внимания. Тот сидел поодаль от развеселой кучи-малы, печально смотрел в голубое зеркальце лунки. А под ним, озорно посвечивая снизу вверх блескучими глазками, ползал по дну нерестовый налим, стараясь содрать с крючка понравившуюся наживку. Поплавок мелко-мелко задрожал и нырнул. Костя-Борода встрепенулся и… выволок на лед соленый огурец. Чуткое ухо развенчанного кумира уловило издевательское похихикивание братьев Лапкиных. Он с презрением посмотрел в сторону марионеток и натолкнулся на жесткую ухмылку Гоши Огородникова. По спине пробежали мурашки: какой еще номер отколет эта непредсказуемая личность, чтобы удержать на своем чурбане корону дутой рыбачьей доблести?
А номер у Гоши был готов. На балконе хранится окунь — жена от родственников с Байкала привезла. Опупеют рыбаки, когда увидят такого гиганта. Поубавится прыти у Кости-Бороды, поубавится…
В следующую субботу Гоша Огородников опять был на льду. Как положено, поплескал на окуня водичкой, обвалял в снегу и примостил около лунки.
Прищеголяли братья Лапкины — в солдатских рукавицах. Вытаращились на красноперого, потеряли дар речи.
—
Ну и махина! — опомнился наконец Тимоха.
Сема приподнял окуня.
—
К маме не ходи, три кило с гаком! И как ты этакого жеребца обуздал?
Огородников бесшабашно сдвинул шапку набекрень:
—
В солдатских рукавицах можно и черта обуздать. Ой, да вы сегодня в обновках?! Ну, берегись, рыба!
Братья хвастливо повертели зелеными клешнями и зарделись от удовольствия. На льду показалась орава рыбаков. Костя-Борода плелся в хвосте. «Припух герой, — мстительно улыбнулся Гоша. — Погоди, задам тебе жару-пару. А то в культ личности обрядился, как папуас в шубу».
Громадный окунь поразил воображение, как говорится, и старого, и удалого.
—
Неужели такие полосатики в Ангаре еще водятся?
—
Гоша — гений!
—
Хоть в президенты выдвигай!
От похвалы у Гоши перехватило дыхание. Он забыл напрочь о культе личности, об издевательствах братьев Лапкиных, о сварливой жене, которая в любую минуту может хватиться окуня… Ослепительные крылья рыбачьей славы вознесли его к небесам.
Братья Лапкины сновали в жужжащей толпе, сбивая с панталыку рыбаков.
—
Это событие не грех отметить, — хвастливо хлопал в ладоши солдатскими рукавицами Тимоха.
—
У нас и огурчики есть, — подзадоривал Сема.
Гриша Пустых неожиданно обнаружил под полушубком в кожаной кобуре… фотоаппарат. Щелкнуться с Гошей Огородниковым в обнимку и окунем в ногах сразу же выстроилась очередь.
Вдруг среди праздничного шума раздался отчаянный вопль Кости-Бороды:
—
Мужики, опомнитесь! На льду — авантюрист!
Развеселая куча-мала, разинув рот, остолбенела.
Прожигая насквозь пылающими глазами уже ставшего в героическую позу перед объективом Гошу Огородникова, экс-кумир учинил допрос с пристрастием — намеренно играл свирепо желваками…
—
Откуда окунь?
—
Из лунки, вестимо, — вызывающе прищурился Гоша, лихорадочно соображая, где же он допустил ошибку, ибо в наивном вопросе соперника явно чувствовался подвох.
—
Слышали? — В голосе Кости-Бороды зазвенели стальные нотки.
—
Не тетери, — зашебутились рыбаки. — Объясни толком.
Костя-Борода ухватил солдатскими рукавицами окуня и попытался протолкнуть в Гошину лунку. Увы… Красноперому и в трех таких лунках тесно будет.
—
Обман! — Лицо допросчика сияло от радости. Он резко повернулся к растерявшемуся от внезапного разоблачения Огородникову:
—
Где взял окуня?
—
Жена с Байкала привезла… — залепетал тот и осекся. И с треском, ломая ослепительные крылья рыбачьей славы о сучья зимнего солнца, шмякнулся на грешный лед.
По русскому обычаю лежачего не бьют, и Костя-Борода, покосившись на Гришу Пустых, благородно не стал ворошить историю с тихоокеанской селедкой.
В гробовой тишине Гриша Пустых вразвалку, не предвещая ничего доброго, подошел к затравленно озирающемуся недотепе.
—
Знаешь, Гошарик, что за такие проделки полагается? — и сделал пальцы в клеточку.
—
Сеть, что ли? — недоуменно захлопал телячьими ресницами Огородников.
—
Ага, сеть, — согласился санитар и одарил братьев Лапкиных широкой улыбкой.
—
Кто же тут огурчиками угостить грозился?
Посыпались шутки-прибаутки. Прилетевшие из города воробьишки подчирикивали и подплясывали, обирая вокруг лунок хлебные крошки.
Гоша Огородников деликатно разглагольствовал с Костей-Бородой о культе личности, о влиянии его на процессы мировой рыбалки. Пришли к печальному выводу: дважды в одну и ту же воду удочку не макнешь.
—
Как ты догадался про селедку? — поинтересовался Гоша.
—
Пять лет на Тихом океане служил! — расхохотался Костя-Борода. — Столько ее переел, тебе и не снилось.
Отведав соленых огурцов, Гриша Пустых озверел: в упор безжалостно расстрелял из фотоаппарата развеселую кучу-малу — на переднем плане братья Лапкины в солдатских рукавицах, с красноперым великаном посередине. Редчайший снимок был удостоен конкурсной премии!
В мареве зимних зорь взошли сразу две новых звезды рыбачьей славы! А как же иначе? Природа не терпит пустоты.
Юное поколение рыбаков ходило за Тимохой и Семой буквально по пятам, клянча автограф. Они бы похрустывали солеными огурцами и расписывались прямо на льду, не снимая солдатских рукавиц, и до сих пор, если бы не подлый Гриша Пустых… Взял и охарактеризовал братьев Лапкиных в городской психиатрической больнице как демократически подкованных товарищей. И всю рыбачью славу заграбастал себе.
МЕСТЬ
Рассказ
—
Ты куда, Тереха, поскакал? — окликнула сына бабка Секлетинья, резво постукивая березовой клюкой о накатанную до блеска конскими санями дорогу. Она возвращалась домой не солоно хлебавши от старинной товарки — ходила занять деньжат на бутылочку, а та не дала: верни, дескать, сначала старые долги, которых набежало на целый ящик спирта.
—
На встречины! — крикнул на бегу Терентий. — Капитан приехал…
—
Учуял, упырь, выпивку. — Секлетинья торопливо заковыляла вслед, догоняя зимний закат.
Вася Зуб приехал в гости к матери, как всегда, после навигации. В морской форме — тельняшка, подсиненная рубашка, китель с капитанскими нашивками, шапка с «крабом». Нынче он нарисовался в родное Заборье жениться. Инга, дочь Терентия, заждалась жениха. Неразлучная подружка ее Нина Хромова тоже волновалась: тайно обожала Васю.
С невысокой завалинки они смотрели в окно на хмельное застолье, шутливо толкались локтями и хихикали. До петухов бы любовались на Зуба, если бы их не огрела своей березовой клюкой бабка Секлетинья:
—
Кш, бесстыдницы! — Нину Хромову ударила пошибче, уж больно та нарядно одета была: собольи шапка и воротник, унтики из сохатиною камуса, осыпанные цветастым бисером…
Вася Зуб не пил. Важно сидел за столом, подробно рассказывал о своих дальних плаваниях, местами так накалял страсти-мордасти, что, кажется, вот-вот лопнет электрическая лампочка. Хотя мужики и знали, что дальнее плавание всего-то по реке Лене от Осетрово до поселка Витим, мимо родной деревни, и что он ходит шкипером на наливной баржонке, возит ГСМ, но удивленно ахали:
—
Даешь, Капитан, стране угля!
—
Сорвиголова…
Васина мать Ксения Игнатьевна, а по-деревенски просто Зубиха, высокомерно взглядывала на гостей, источала мед:
—
Ешьте, пейте, дорогие гости! Эй, Терентий Кузьмич, пошто не закусываешь? Закусывай, закусывай…
Поднесла ковш крепленого вина бабке Секлетинье: