Чалдоны

  
Анатолий Константинович Горбунов
 
Чалдоны
   
ЧАСТЬ 1
   
ЧАГОРА
 
Повесть
 
1
Смеркалось. Тайга, припорошенная тощим снегом, испуганно вздрагивала от протяжных окриков седого ворона, грозно метавшегося в гаснущем омуте заката.
Охотники торопили завьюченных лошадей: успеть бы до темноты к зимовью.
Когда конная тропа уткнулась в геологическую просеку, пролегшую через ощетинившуюся закопченным сухостойником гарь, Толя-Пузан заартачился:
— 
Давайте табориться. Иначе коней порешим — оставят гляделки на сучьях. И жрать охота…
Шедший в голове каравана Виктор Егоров остановился, поправил на воронке сбившуюся набок вьюшну, зачастил нервно:
— 
До пристанища рукой подать, а мы ночлежить?! — Окликнул маячившего позади Василия Бунова: — Эй, демократ, устал? Хватайся Пегашке за хвост…
— 
Спасибо за совет, — обиженно поблагодарил тот. — Сам переобуйся.
Пока Егоров препирался с товарищем, Толя-Пузан крадучись вынул из переметной сумы буханку хлеба. Откуда ни возьмись, вынырнул Буска с огрызком веревки на шее. Нагло уставился на вора желтыми мигалками: дескать, подобру поделись хлебушком, а то худо будет — растрезвоню, чем тут занимаешься.
Перед уходом в тайгу Егоров посадил никчемного Буску на привязь: зачем на охоте лишний рот? Кобель отжевал веревку, догнал караван и незаметно семенил позади, любуясь издалека на стройную сучку Зорьку.
Толя-Пузан зябко поежился, сунул буханку обратно и мстительно ухмыльнулся: «Сейчас отведаешь березовой каши, рахит…»
— 
Виктор, а Виктор? У нашего корыта прибыло. Буска объявился — не запылился!
По вкрадчивому голосу Толи-Пузана кобель сразу смекнул, в чем дело, но ему все уже было трын-трава. Он гордо выступил навстречу хозяину: вот он я! Хошь — казни, хошь — милуй.
Егоров сморщился, словно брусники-белобоки хватил.
— 
Что с тобой делать, погина колченогая, ума не приложу? На пароходскую цепь посадить?
— 
Этого зверя и железная клетка не удержит! — прыснул Василий.
Толя-Пузан сердито глянул на часы.
— 
Ого, бежит времечко…
Вот уже в небе брызнули в три звезды веселые кичиги, расплескалось по щетинистым каштакам ущербное цыганское солнышко, а пути, кажется, нет конца. Почти на ощупь шагали охотники по хрусткой тайге, осторожно ведя в поводу шатающихся от усталости лошадей.
Собаки бесшумно снуют впереди, старательно обследуют запашистые мышиные запуски, светящиеся натеки птичьего помета на валежинах, лукаво склабятся на пытающегося верховодить Буску.
— 
Слышь, мужики, — невесело пошутил Егоров. — Однако главным оружием на охоте будет ложка? Ешь — потей, работай — зябни, на ходу маленько спи. Бескормица. За целый день ни одной ягодки не попалось — весенним заморозком цвет пришибло…
Старое зимовье, прилепившееся к березовому сугорку напротив топкого калтуса, встретило хозяев распахнутой дверью и беспорядком.
— 
Поселковая шпана гостила, — определил Толя-Пузан, чиркая голубоватым лучом электрического фонарика по рыбьим скелетам и скрюченным глухариным лапкам. — Мушкорятники сопливые…
Подбадривая друг друга, охотники торопливо принялись за обычное: кто — лошадям корм задавать, кто — продукты лабазить,
кто — ужин готовить. От простых грубоватых слов, которыми они перекидывались, веяло радостью обретения желанного пристанища, извечной тайной грядущих снежных переносов.
— 
Витя, — возбужденно тараторил Толя-Пузан, уплетая тушенку с макаронами. — Завтра с тобой займемся ремонтом избушки и дровами. Васюха коней в поселок отгонит.
— 
Лакея нашел! Сам отведешь. Не выболел, поди?
— 
Не кипятись, демократ. Ну куда Анатолий попрется со своим брюхом? Пока эта цистерна обратно прикатится, охота закончится, — разрядил обстановку Егоров. — Мог бы и я, конечно, с лошадьми управиться, да бегалки вдвое старше твоих. Принеси-ка лучше воды на утро, ближе к двери сидишь.
 
Ключевая струя звонко ударила о цинковое ведро, оно весело вспело, наполняясь лунным светом. Ушлый Буска припал на передние лапы, приглашая Василия к игре. Кобелю хотелось на всякий случай подружиться с ним, чтобы когда-нибудь, при кормежке, не быть обделенным. Охотник ласково потрепал подхалима за ухо и остерег:
— 
Смотри тут, шибко не заедайся, а то Пестря — мужик серьезный, сграбастает, мало не покажется.
Славная лайка — Пестря! И бельчонку вынюхтит, и соболишку не упустит. Сучка Зорька тоже не лыком шита. Василий глянул на нее с восхищением: «Молодчинка!» И занес ведро лунного света в зимовье, где печалился Егоров:
— 
Зря завезлись. Не выполним договор по сдаче пушнины. Неприятности будут…
Настырный Толя-Пузан категорически не согласился:
— 
На северных покатях должна уродиться голубица, позже цвела. И шишку прошлой осенью кедровка дивно в мох напрятала, и мышей в гари уйма. Куда соболь денется?
Повалились спать не раздеваясь. В щели сквозила звездная пыль: из пазов лесные птахи выклевали мох на гнезда. Василию достались дальние нары. Топилась печка — было сносно, прогорело — заворочался, завидуя товарищам: закутались в одеяла из сохатиной шерсти.
Кто замерз, тому и топить! Лязгая зубами, Василий выполз из-под вышарканной суконной дерюжки, стал торопливо щепать лучину.
Егоров радостно шепнул Толе-Пузану:
— 
Не выдюжил демократ, до утра кочегарить нанялся!
— 
Тише, обидится… — толкнул Толя-Пузан локтем.
Затряслись в шипящем хохоте, уткнувшись в изголовье немудреной постели.
Василий сердито хлопнул дверцей печки. Отогревшись, задремал, сидя на чурбане.
Было у охотников теплое зимовье. Сами ставили. И таежка была куда с добром: кедрач, сосновые боры, лиственничные охребтины…
Появился охотовед Солов — прибрал к рукам, а чалдонам сунул эту развалюху с гарями вокруг и чагорой — непролазным ольшаником и хвойным подростом. Еще и погалился:
— 
Не всё ли равно, где опохмеляться?
Рассвирепевший Василий медведем насел:
— 
В стране демократия, а ты устраиваешь геноцид?! Я буду жаловаться…
— 
Домитингуешь, и этого лишу, — отчеканил тот. — Для научных целей ваши угодья отведены. Понял?
Смекалистый Толя-Пузан в спор встревать не стал и Егорова за штанину одернул: молчи, смутные наступили времена. Вон заречинские мужики искали правду, и что получилось? Охотовед на пустяке подловил. Дряхлый кедр около зимовья спилили: боялись, упадет и раздавит. Обвинил супостат в браконьерстве, лишил охоты.
2
Мимолетный осмотр угодий обнадежил. На северном склоне речки Ернушки голубицы уродилось богато. Жаль, снег зачирел — не остается на корке следов драгоценного зверька. Пестря и Жулик носятся как угорелые. Нюхают соболиный синий помет, злобятся. Буска, не сходя с путика, утробно квакает на порхающих поползней. До того он худ, что и сам, наверное, не помнит, когда последний раз линял полностью. Поневоле станешь поджарым — бит смертным боем за хищение цыплят, шпарен кипятком за воровство продуктов из чуланов, побывал под колесами водовозки…
Буску потряхивало от ядреного морозца. Толя-Пузан серьезным тоном спросил хозяина:
— 
Думаешь, Виктор, кобеля-то дальше держать?
— 
А что?
— 
Ежели думаешь, шубу ему сшей, валенки скатай. Зима на дворе, замерзнет рахит на скаку. Ежели нет…
— 
На что намекаешь? — возмутился Егоров. — За это меня из дома выгонят. Ребятишки в нем души не чают. Забавляются: «Буска, чихни» — и покажут косточку. Он и радешенек стараться. Американские мультики в подметки этому клоуну не годятся…