Две недели на соблазнение
С такими зрелищными событиями в высшем свете, как в этом году, в театре, похоже, нет нужды…
Все семейство вернулось в Ралстон-Хаус в течение часа. И все собрались в библиотеке, Бенедикт и Ривингтон сидели с креслах с высокими спинками рядом с огромным камином, перед которым нервно вышагивал Ралстон. Джулиана примостилась на низкой банкетке, а Марианна и Калли — по обеим сторонам от нее.
Однако Калли вскоре встала и направилась к двери.
— Велю подать чай, — сказала она.
— Думаю, нам надо что-нибудь покрепче чая, — заметил Ралстон, устремляясь к графину со скотчем.
Маркиз налил три стакана для мужчин и — после долгой паузы — еще один, четвертый, и подошел с ним к Джулиане.
— Вот, выпей. Это успокоит тебя.
— Гейбриел!.. — возмутилась Калли.
— Но это правда. Успокоит.
Джулиана сделала глоток огненного напитка, наслаждаясь тем, как он обжег ей горло. По крайней мере она почувствовала сейчас именно это, а не убийственную тупую боль, которую Саймон оставил своим признанием в любви.
— Может, ты объяснишь мне, как случилось, что вдруг он признался тебе в любви в заполненном гостями бальном зале?
При этих словах брата боль вернулась.
— Он был в Йоркшире, — прошептала Джулиана, презирая себя за слабость.
Ралстон кивнул.
— И что же? Он лишился там рассудка?
— Гейбриел, — проговорила Калли. — Осторожнее…
— Он прикасался к тебе? Ладно, не отвечай. Нет нужды. Ни один мужчина не будет вести себя так без…
— Ралстон, довольно, — вмешался Бенедикт.
— Он хочет жениться на мне, — пробормотала Джулиана.
Марианна сжала ее руку.
— Но это же хорошо, не так ли?
— Ну, после сегодняшнего я не уверен, что он будет такой уж хорошей партией, — насмешливо отозвался Ралстон.
На глаза Джулианы навернулись слезы, и она сделала глоток скотча, чтобы успокоиться. Она так старалась, так старалась быть чем-то большим, а не постоянным скандалом… Даже надела платье приличествующего цвета. И танцевала только с самыми благовоспитанными джентльменами. Она убедила себя, что сумеет быть той женщиной, которая знает и блюдет правила хорошего тона. Которая блюдет свою репутацию.
Той женщиной, которую Саймон, возможно, захочет иметь рядом.
И все же она была для него не более чем скандал. Такой он считал ее с самого начала. Когда же он объяснился ей в любви перед всем высшим светом, ей вдруг подумалось…
— Если он соблазнил тебя, я имею право повырывать ему руки и ноги, — заявил маркиз.
— Гейбриел, хватит, — сказала Калли, поднимаясь. — Уходи отсюда.
— Ты не можешь выгнать меня из моей собственной библиотеки, дорогая.
— Могу и сделаю это. В сущности, уже сделала. Выйди!
Ралстон невесело рассмеялся.
— Никуда я не пойду. — Он повернулся к сестре. — Ты хочешь выйти за него?
Джулиана молчала. Ей вдруг показалось, что комната уменьшилась в размерах. Она поднялась, направилась к двери.
— Мне надо… un momenta. — Она помолчала. — Per favore.
Когда она была уже у двери, брат окликнул ее:
— Джулиана! — Она обернулась, и он добавил: — Подумай, чего ты хочешь. Что бы это ни было, ты можешь это иметь.
Она вышла, закрыла за собой дверь и окунулась в темноту коридора.
Она хотела Саймона. Хотела его любви. И еще — его уважения и восхищения. Хотела, чтобы он считал ее ровней. Она ведь этого достойна, разве нет? Достойна того, что видит у Калли с Гейбриелом, у Изабель с Ником, у Марианны с Ривингтоном. Она хочет того же, но у нее этого нет.
Или все-таки есть?
Она сделала глубокий вдох и вновь стала вспоминать события этого вечера.
Саймон нарушил все свои правила — игнорировал нормы этикета, явился на бал, на который его не приглашали, и позволил всему Лондону повернуться к нему спиной. И он сделал это ради нее. Почему? Потому что он любит ее — все очень просто. И он хотел показать, что она, Джулиана, для него важнее всего остального.
А она отвергла его. Отвергла его любовь.
Джулиана всхлипнула, осознав все это.
Внезапно дверь библиотеки открылась, и в коридор вышел Бенедикт со своей неизменной улыбкой. Он прикрыл за собой дверь и направился к Джулиане.
Она заставила себя улыбнуться.
— Они все еще спорят обо мне?
Граф рассмеялся.
— Нет, теперь они спорят о другом. О том, стоит ли Калли сейчас, когда она беременна, ездить верхом.
Джулиана тоже рассмеялась.
— Полагаю, она победит в споре.
— Не уверен. — Они немного помолчали. — Я хотел кое-что с тобой обсудить, Джулиана.
— Это насчет герцога? Если честно, я предпочла бы не говорить о нем.
— Разговор не совсем о нем.
— О чем же тогда?
Бенедикт сделал глубокий вдох, потом проговорил:
— Если хочешь… Я готов взять тебя в жены. — Такое предложение руки и сердца было не очень-то красноречивым, зато искренним.
Джулиана покачала головой:
— Нет, Бенедикт. Я не…
— Пожалуйста, выслушай меня. Нам приятно общество друг друга, и мы с тобой друзья. Думаю, нам было бы неплохо вместе. Можешь не отвечать сейчас, но в случае… В общем, если тебе нужен муж…
— Нет, — перебила Джулиана и чмокнула графа в щеку. — Большое спасибо тебе, Бенедикт, но ты достоин большего, чем жена, которой «нужен муж». — Она улыбнулась. — А я достойна большего, чем муж, который «готов взять меня в жены».
Граф кивнул:
— Что ж, верно. — Он снова помолчал. — Между прочим, я думаю, Лейтон очень тебя любит.
Джулиана вздохнула.
— Я тоже так думаю.
— Тогда почему бы тебе не выйти за меня?
Джулиана резко развернулась, услышав эти слова. Саймон стоял на верхних ступеньках лестницы — мокрый насквозь, с осунувшимся от усталости лицом. И выглядел он сейчас ужасно.
Нет-нет, он замечательно выглядел!
— Как ты попал сюда? — спросила Джулиана.
— Это не первый дом, в который я врываюсь этим вечером. Скоро стану в этом деле профессионалом.
Она улыбнулась. Не смогла удержаться.
А он шумно выдохнул.
— Все-таки я заставил тебя улыбаться, сирена. Не могу видеть, как ты плачешь.
Она услышала правду в этих его словах, и на глаза ее снова навернулись слезы.
Саймон же проговорил:
— Аллендейл, я прошу тебе то, что ты сделал предложение женщине, которую я люблю. А в обмен… не мог бы ты оставить нас на минуту?
— Не уверен, что следует.
— Граф, я не собираюсь набрасываться на нее на лестничной площадке.
Бенедикт повернулся к Джулиане. Спустя несколько секунд, показавшихся ему вечностью, она утвердительно кивнула.
— Но только пять минут. — Граф взглянул на Саймона. — Потом я вернусь.
Он направился в библиотеку. Как только дверь за ним закрылась, Саймон зашагал к Джулиане, но потом вдруг остановился. Взъерошив мокрые волосы, пробормотал:
— Не знаю, что делать. Не знаю, как завоевать тебя.
«Ты уже завоевал меня, — хотелось ей сказать. — Кроме тебя, мне никто не нужен».
А он продолжал:
— Поэтому я просто скажу правду. Все свои годы я готовился к бесчувственной и бесстрастной жизни — жизни спокойной, простой и без затей. А потом ты вошла в нее, и ты… Ты полная противоположность всему этому. Ты красивая, яркая, смелая. И очень страстная и в жизни, и в любви, во всем том, во что веришь. И ты научила меня тому, что все, во что я верил, все, что, как мне казалось, я хочу, — все это… неправильно. Я хочу иметь твое видение жизни — хочу жизни яркой, эмоциональной, беспорядочной, чудесной… и полной счастья. Но у меня ничего этого не будет без тебя… Я люблю тебя, Джулиана. Люблю и за то, что ты перевернула мою жизнь… с ног на голову. И я не уверен, что смогу жить без тебя теперь, зная, каково это — быть с тобой.
Он сделал еще один шаг, и у Джулианы перехватило дыхание, когда надменный и гордый герцог Лейтон опустился перед ней на колени.
— Ты ведь как-то сказала, что поставишь меня на колени во имя страсти, верно?