Короли локдауна (ЛП)

Они явно не купились на это дерьмо ни на секунду, но у них также не было времени высказать мне свое недовольство, потому что дверь открылась и вошла Татум. Сэйнт, как придурок, посмотрел на часы, а я засунул свой альбом для рисования между бедром и краем дивана, вытирая остатки угля с пальцев о свои черные спортивные штаны.
— Привет, — без энтузиазма крикнула Татум с порога, и никто из нас не ответил, так как мы переглядывались в мексиканском противостоянии, пока она снимала пальто и туфли.
Блейк ухмыльнулся мне, держа мой эскиз в заложниках, и то, как взгляд Сэйнта скользнул к Татум, сказало мне, что именно они собирались сделать.
— Тогда покажите ей, — прорычал я, вскакивая на ноги. — Почему меня это должно волновать? Я умру в одиночестве, что бы ни случилось, верно?
Я схватил свой альбом для рисования и зашагал прочь от них и их тупой гребаной игры. В любом случае, сегодня вечером мне нужно было быть в другом месте.
Татум посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, когда я приблизился к ней, но я удостоил ее лишь одного взгляда, чтобы сердито посмотреть на нее, прежде чем пройти мимо и направиться в свою комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Это было раздражительно и отчасти бессмысленно, но я уже несколько недель пребывал в отвратительном настроении, и последнее, в чем я нуждался, так это в том, чтобы мои братья подшучивали над моими ранами.
Я ухватился за край матраса и засунул альбом под него к остальным. Это была привычка, которую я приобрел в детстве. Однажды, когда я был ребенком, я сказал своей семье, что хочу стать художником на большом барбекю, которое устраивали мои родители. Мой дедушка поперхнулся виски, мои дяди презрительно фыркнули, а мои двоюродные братья покатились со смеху, прежде чем моя мама сказала им, что я пошутил. Позже тем же вечером она выбросила мои наброски в мусорное ведро и сказала мне, что если я хочу вырасти и стать художником, то могу научиться использовать стены в качестве холста и рисовать их кровью. Семейная профессия была единственной, в которую я собирался освоить, и я согласился, потому что спорить не было смысла.
Теперь уже, мне не нужно было их прятать. Я мог делать все, что, черт возьми, захочу. Но мне вроде как нравилось знать, что я сплю поверх своих самых сокровенных мыслей и желаний. Даже когда одна из них была первоклассной стервой, которая считала меня хуже, чем дерьмо на ее ботинке.
Я сдернул с себя рубашку одной рукой и спустил брюки, прежде чем направиться в ванную принять душ.
Я смыл древесный уголь с рук и вымыл волосы, прежде чем выйти и снова завязать их.
Я все еще охотился за тем, кто провернул с нами ту шутку с кукурузным сиропом и тампонами. Мне потребовалась целая вечность, чтобы вычистить это дерьмо из своих волос, и я с радостью использую существование этого видео, чтобы выбить дерьмо из любого, кого поймают с его копией.
Если быть до конца честным, я был почти уверен, что только у одной девушки в школе хватило бы смелости так с нами поступить, но я был только рад притворяться, что это не так, пока мог использовать предлог, чтобы терроризировать людей.
И я все равно не хотел думать о ней.
У меня были планы на вечер. Планы, которые включали напиться «Джеком Дэниэлсом», и выбить дерьмо из кучки придурков и напрочь забыть о Татум, блядь, Риверс.
Я надел черные джинсы и белую рубашку, затем сидел один в своей комнате, рассеянно делая домашнее задание по математике, пока ждал вечера и избегал ловушки, поджидавшей меня в гостиной. На самом деле мне было наплевать на то, что она увидит рисунок, я просто не хотел, чтобы она подумала, что это означает, что мне не наплевать на нее. Я не хотел, чтобы она думала еще больше дерьма обо мне. Как будто она знала каждую гребаную мысль в моей голове с одного беглого взгляда.
Когда я услышал, как она накрывает ужин на стол, я вышел из комнаты, пытаясь игнорировать тот факт, что вел себя как капризная маленькая сучка. Хотя после сегодняшней ночи я должен быть в порядке. Мне просто нужен был азарт боя, чтобы прийти в себя. Чтобы преодолеть свое дерьмо. В любом случае, не то, чтобы ее слова были для меня каким-то большим потрясением. Просто было неприятно слышать, как кто-то бросает твою собственную неуверенность тебе в лицо.
 
Запах какого-то модного итальянского дерьма заполнил комнату, и я рухнул на стул, когда Татум начала раздавать тарелки. Моя тарелка последняя. Очевидно. Я буркнул ей что-то вроде благодарности, потому что моя мама, возможно, и была безжалостной сукой, которая была так же глубоко погружена в семейный бизнес, как и мои дяди, но она также научила меня благодарить кого-то, когда тебя кормят. Под угрозой порки, конечно. Но чувство уважения присутствовало, и оно укоренилось достаточно глубоко, чтобы не делать этого мне было неудобно. Так что после нескольких дней, когда я молча брал у нее еду, не говоря ни слова, это обеспокоило меня настолько, что вместо этого я начал бормотать слова благодарности. Не то чтобы Татум, казалось, заметила. Ее мнение обо мне в тот момент было явно настолько низким, что оно все равно не могло опуститься еще ниже.
Я начал запихивать еду в рот вилкой, длинные полосы тальятелле свисали с моих губ, пока я жевал, и Сэйнт проклинал меня. Я ухмыльнулся ему, когда сливочный соус потек у меня по подбородку, и отказался признавать, насколько вкусной была еда, которую я уничтожал.
Один прием пищи — и я сваливаю отсюда на ночь. Позже Татум снова собиралась переночевать у меня, но это ничего не меняло, потому что, как обычно, меня там не будет. Диван меня вполне устраивает. Особенно с приятным ошеломляющим слоем алкоголя, который вырубит меня, и брызгами чужой крови на моей коже, которые подарят мне мирные сны.
— Отец говорит, что произошла интересная разработка вакцины от вируса «Аид», — объявил Сэйнт, делая глоток сока и ожидая, пока все мы повернемся в его сторону.
— О да? — Спросил я. Вакцина была именно тем, что мне было нужно. Это разорвало бы мои привязанности к этому месту и освободило бы меня, чтобы я мог снова выезжать и трахать людей в настоящих драках. Может быть, я бы также нашел себе сладкую, грязную девчонку из Мерквелла, чтобы потрахаться, и тогда я смог бы напрочь забыть о Татум Риверс и ее платиновой киске, которая никогда не будет моей.
Мой взгляд переместился на девушку, о которой шла речь, и мое сердце подпрыгнуло, когда взгляд, который она бросила на меня, был полон печали, а не яда. Она нахмурила брови, как будто хотела мне что-то сказать, но я снова отвернулся, прежде чем успел хорошенько обдумать это.
— Да. Похоже, доктор Риверс, возможно, работал над вакциной до того, как сбежал. ФБР удалось взломать его ноутбук, хотя он пытался уничтожить его, и есть некоторые доказательства того, что он даже изготовил вакцину, которая была близка к тому, чтобы сработать, — сказал Сэйнт, внимательно наблюдая за Татум, чтобы проследить за ее реакцией на эту новость. Она выглядела совершенно потрясенной, так что я был готов поспорить, что она имела об этом так же мало представления, как и об остальных незаконных увлечениях папочки. Я думаю, это было отстойно считать, что у тебя был замечательный родитель, только для того, чтобы узнать, что он был самым большим психопатом в мире. К настоящему времени во всем мире от вируса «Аид» умерло более восьмисот тысяч человек, и эти цифры только растут с каждым днем.
По крайней мере, я всегда был полностью осведомлен о том, кем была моя семья. Никаких шокирующих откровений для меня. Просто чистые, честные психопаты, которые воспитывали меня по своему образу и подобию. И я предположил, что они проделали достаточно хорошую работу по этому поводу.
— Если он работал над вакциной, то, возможно, он никогда не предполагал, что столько людей могут заболеть, — с надеждой сказала Татум.
— Может быть, ему следовало получить вакцину, которая сработает, прежде чем заразить весь мир и позволить тогда умереть тысячам невинных людей, — прорычал Блейк.