Совершенство (СИ)
Разве? Марк ведь в очередной раз помог мне ночью, более того, не стал искать в случившемся собственной выгоды, а теперь ещё и вкусным завтраком накормил. И если не брать в расчет его язвительные насмешки, то не это ли показатель того, что он классный? Не говоря уже о том, что при взгляде на то, как Марк накачивает насосом сап-доску, по моим венам растекаются золотистые искорки, похожие на пузырьки от шампанского.
«Это иллюзия, дорогуша, — категорично заявляет чертенок и добавляет со вздохом: — Мир по-прежнему жестокий и коварный. А Нестеров по-прежнему тот, кого тебе стоит обходить десятой дорогой».
И он исчезает, посчитав, что сказал достаточно. А я продолжаю смотреть на Марка, мысленно повторяя последние сказанные чертенком предложения, словно мантру. Но где-то в глубине души очень хочется поверить в обратное.
— Пойду к ручью, умоюсь, — говорит Лерка, по раскрасневшемуся лицу которой стекают капельки пота.
Я рассеянно киваю. Пусть идет. Снимаю футболку и, оставшись в купальнике и шортах, промокаю ей кожу на лице.
Из любопытства заглядываю в папку с рисунками Нестерова. Там карандашные архитектурные наброски. Сочетание четких и уверенных линий, соединяющиеся в идеи для его новых проектов, детали элементов облицовки, стилевых решений. Когда-то похожая папка была неизменной спутницей отца. Он везде носил ее с собой, боясь упустить внезапный порыв вдохновения.
Мысли об отце и о схожести с ним Нестерова, ожидаемо вызывают раздражение. Закрыв папку, бросаю ее обратно на туристический коврик, стараясь не думать о теории полового импринтинга. В моем случае, схожесть мужчины с моим отцом, скорее повод для интуитивной ненависти к нему, нежели для симпатии.
Прикрываю веки и, выпятив нижнюю губу, дую на собственный лоб. Ненавижу жару. Но, пожалуй, моя суперсила, в отличии от Дубининой, в том, чтобы умело приспосабливаться к обстоятельствам. Какими бы они ни были. В свое время это помогло мне устоять на ногах и выжить после всего, что случилось. Не сломаться. Стать той, кто я есть.
Голос Сахарова заставляет вернуться к реальности:
— Лана, прости меня, — виновато бормочет Ник, садясь рядом и касаясь моим плечом своего.
Вздыхаю и окидываю мужчину пристальным взглядом. Кажется, он говорит искренне. В ясных голубых глазах сожаление. Светлые брови подняты домиком. Полные розовые губы приоткрыты.
Зачем-то перевожу взгляд на Нестерова, продолжающего надувать второй сап, в то время как Никита, подготовив один, посчитал нужным уйти, чтобы в очередной раз извиниться передо мной за пропущенное свидание.
«Что тебя смущает, Милашечка? Действуй, сейчас самое время, — подсказывает чертенок, уловивший мои сомнения.
— Я тебя вообще-то ждала, — надуваю губы я. — И не собираюсь повторять эту ошибку.
— Ты не представляешь, насколько мне жаль, — горячо шепчет Ник, наклоняясь чуть ближе. — Я не собирался спать, но вчера вырубился моментально, как после снотворного.
Как после снотворного. Моего снотворного, которое столь некстати пропало. И кто же оказался настолько расчетлив, чтобы подсыпать его Сахарову? Руку даю на отсечение, что это не Дубинина. У нее бы на такое ума не хватило. Зато я знаю, у кого бы точно хватило.
Снова смотрю на Нестерова, как ни в чем ни бывало поднимающего и опускающего ручку насоса. На блестящую от жары бронзовую кожу, напрягающиеся под ней бицепсы и трицепсы. Это он хладнокровно подсыпал мои таблетки в пиво Сахарову, а потом ещё, небось, злорадствовал, наблюдая за тем, как я его жду, прекрасно зная, что Ник не придет. Гад.
Никита трактует моё молчаливое раздумье по-своему, принимаясь извиняться с удвоенной силой:
— Лана, пожалуйста! Обещаю тебе, что сегодня я приду, клянусь тебе.
Терпеть не могу клятвы. Ладно бы в реальности действовали «нерушимые обеты», как в фильмах о Гарри Поттере. Такие, чтобы не исполнил обещание и умер. К сожалению, в реальном мире, где никто ни во что не верит, клятвы ничего не значат. Тем не менее, демонстрируя прощение, невозмутимо отвечаю:
— Хорошо, Ник.
Мое спокойствие объясняется уверенностью, что на сей раз я заставлю его меня ждать. А мерзкого Нестерова пожалеть о подсыпанном снотворном. И вообще пожалеть, что он поехал на этот дурацкий остров. Пока не знаю как, но заставлю.
«Вот она — та Милашечка, которую люблю!» — потирает ладошки чертенок.
Знаю, ему нравится, когда я злюсь. Он — олицетворение, оправдание и поддержка всех моих отрицательных качеств. А вообще я и без него очень мстительна по природе. Но пусть для Сахарова и Нестерова это останется сюрпризом.
Лерка и Марк подходят к лагерю одновременно, когда все компрометирующие разговоры между мной и Никитой завершены, а все сап-доски готовы к выходу в море.
Я каталась на такой всего раз, да и то немного, поэтому, выйдя на берег с интересом смотрю на то, как мужчины крепят плавники и регулируют весла по нужной высоте.
— Нас четверо, а досок — всего три, поэтому до острова мы дойдем вместе с Ником, а на обратном пути я возьму твой сап, а ты пересядешь к Марку, ты не против? — спрашивает у меня Лерка.
И если сначала план Дубининой не вызывает у меня большого энтузиазма, то потом я начинаю рассматривать его как отличную возможность на обратном пути скинуть Нестерова с сапборда в море, и от этой мысли жизнь начинает играть новыми красками.
— Без проблем, — легко соглашаюсь я, а Марк, переводит на меня странный взгляд, выражая удивление моей внезапной покладистостью.
Пожимаю плечами:
— Все равно устану грести туда-обратно.
Не подозревая о моих коварных планах мести он галантно помогает мне донести тяжелый сине-фиолетовые сапборд до небольшой глубины и удержать в горизонтальном положении, пока я на него забираюсь. Вода ещё недостаточно прогрелась, однако на горячей от солнечных лучей доске мне снова становится тепло. Море спокойное, но даже на мелких волнах сап раскачивается и мне с трудом удается удержать равновесие.
— Чертенок? Серьезно? — усмехается Нестеров, касаясь кончиками пальцев четких линий рисунка на моей левой лопатке, и тут же сам себе отвечает: — Хотя, с твоим характером это не удивительно.
С тех пор, как я сняла футболку и шорты, оставшись в одном купальнике, татуировка ничем не скрыта и образ моего, обычно невидимого, собеседника, выставлен на всеобщее обозрение.
«Пффф, кто бы говорил про характер! — тут же возмущенно шипит с плеча предмет обсуждения. — И вообще, Милашечка, скажи этому невоспитанному типу, что я терпеть не могу, когда меня трогают».
Но я не хочу ничего говорить, потому что от мимолетного прикосновения Нестерова по позвоночнику до сих пор искрятся электричеством мурашки, заставившие почувствовать себя перед Марком обнаженной и беззащитной, на мгновение потеряв дар речи. Я никогда целенаправленно не скрывала татуировку, но почему-то именно он оценил её так, будто что-то понял. Будто разгадал меня по этой легкомысленной картинке. Тем не менее, взяв себя в руки, язвительно цежу:
— Лично я своим характером вполне довольна, Нестеров, — широко улыбаюсь, глядя ему в лицо. — А все, кому он не нравится, могут идти лесом.
И, выдернув из его рук легкое весло, собираюсь встать. Но Марк резко ударяет ладонью по доске, от чего она дергается, а я, пошатнувшись, снова падаю на колени, чудом не свалившись в воду. От неожиданности этого подлого маневра перехватывает дыхание.
— Разве я сказал, что он мне не нравится, милая? — Нестеров, бесцеремонно обхватывает пальцами мою правую щиколотку и закрепляет на ней страховку-лиш.
После этого снова вручает мне весло, которое я выронила при падении и, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, отталкивает мою доску от себя, придавая ускорение. А я, тем самым, лишена возможности, ответить ему что-нибудь колкое.
Пока остальные отходят от берега, постепенно прихожу в себя. Постукиваю пальцами по яркому, нагревшемуся на солнце сап-борду, слыша в ответ звон, говорящий о высоком давлении воздуха внутри. Морская вода мягко покачивает доску, словно колыбель, заглушая шум голосов Леры, Марка и Ника.