Дезертир

– Да врал, поди, – пожал плечами Ушастый. – Не дурак же, чтоб правду говорить. Хотя по-английски шпарил будь здоров, как на родном. Чего там Сафик? Время идет.
– Детектор проверяет.
– Какой у него?
– «ДА-2». К оврагу пойдем, он – первым.
– Понятно, что первым, – ухмыльнулся Ушастый. – Я ведь тоже стрельнуть могу, если не согласится. Дерьмо… Из-за него тут застряли. И «дашка» – дерьмо.
  
– Червь жадничает, – вздохнул Малек, переходя ко второму ботинку. – Вроде пусто.
– А в носках кто будет смотреть? Пушкин? Червь-то, конечно, скотина, но Сафик о чем думал? Надо было нажать. У Пали научный детектор, слыхал? С ним мы бы почти железно вышли. А с «дашкой»… Влетит этот дурак в ту же «мясорубку», а нам потом что? Монетку кидать?
– Вот, кстати: монетку не монетку, а я с болтом пойду! – горячился Малек, сдирая носок с холодеющей ноги Фреда. – Стемнело почти, блин… Ого… денежки! Евро.
– Кидай в кучу, разберемся.
Ушастый, закончив свою часть работы, устало разогнулся. В невеликом богатстве, обнаруженном у мертвеца в карманах и тайниках, присутствовал, конечно же, и тот самый болт. Ушастый поднял его, повертел в узловатых пальцах.
– Толку-то от твоего болта? – Он ловко подкинул привязанный к нитке крепеж, тот описал сияющий полукруг, Ушастый снова поймал его. – Болтов у меня самого полные карманы. Но это же крайняк, что ты им нащупаешь, кроме «комариной плеши»? «ДА-2» получше будет. Я уж не спрашиваю, как ты собираешься тачку катить.
– Да пропади они пропадом, эти тачки!
Во втором ботинке под стелькой Малек нашел маленькие золотые серьги. Заинтересовался, разглядывая.
– Кто-то носил ведь их, а, Ушастый? Жила здесь, может, еще до Первой аварии, такая дивчина, носила сережки… А потом: бах! Унесла дивчина ноженьки, забыла свои сереженьки. А Фред их где-нибудь в тумбочке отыскал.
– Знаю я эту тумбочку! – покосился Ушастый. – Он их у Хорса в очко выиграл. Дома`, почитай, тысячу раз такие умники, как ты, обшарили, ничего там давно нет.
– А мне Принс рассказывал, что зашел раз в один дом! – Быстро оглянувшись на занятого проверкой детектора аномалий Сафика, Малек достал еще одну сигарету. – Вот, зашел, а там крыс видимо-невидимо. Он психанул и гранатой их!
– Во! – лениво удивился Ушастый.
– Ну! И там пол разметало, кладка рассыпалась, старое же все. И вот он увидел крысиную нору. И подумал: а посмотрю, чего там? Ну, дерьмо, крысеныши, тряпки всякие, а Принс взял лопатку, у него с собой была, и порылся там.
– Тьфу!
– Да не «тьфу», а нашел там рыжья немало! Крысы, что находили блестящего, все туда стаскивали. И обычные железки, и золото между ними!
– Брешет он тебе, дураку, – отмахнулся Ушастый. – Крысы не сороки. Сафик! Ну, как? Темнеет.
– Какая разница? Сдуру и днем сгинешь, – буркнул проводник и постучал пальцем по барахлящему прибору. – Батарейка, что ли, садится? Ладно, пошли. Аллах акбар!
Сафик аккуратно водрузил «ДА-2» на самый верх забитой оружием и экипировкой тачки, подхватил с земли карабины.
– А поделить наследство?! – вспомнил Малек. – Тут и денежка есть, Сафик!
– У Червя поделим, кто дойдет. Давай, не зевай!
Маленький караван двинулся дальше, теперь круто изменив направление… К востоку, к оврагу, туда, где кончается Проклятый Лес. До логова Червя, конечно, далековато, и впереди у них опасная ночевка, за которой последует еще более опасный денек, но нет ничего хуже, чем остаться здесь на ночь. В темноте появляются новые аномалии, движущиеся, да и ночные твари могут забрести, почуяв добычу. Им, детям Зоны, ничего не страшно.
Почти сразу «ДА» защелкал, предупреждая о наличии впереди сильной аномалии. Сафик выругался на незнакомом товарищам языке и взял левее. Километр блуждания между аномалиями может превратиться и в три, и в десять, а солнце все ниже.
4
Никита потянулся, хрустнув суставами, и почувствовал, что камуфляж заметно отсырел. Почти стемнело. Он затоптал окурок, закинул на плечо косу и пошел к сержантам. Алиханов уже спал, Хвостенко напевал что-то, прутиком переворачивая в костре картошку.
– Тебе кого, чума? – На Никиту обратил внимание только Толоконников. – Грибочки чернобыльские пришел у «дедов» тыздить?
– Темно. Косить больше нельзя, не видно ничего.
– Ну и иди тогда в жопу. В казарме скажи, что мы остались план перевыполнять… И это, косы чтобы в каптерку поставил, понял?
– Так точно.
– Завтра… – вдруг отвлекся от костра Хвостенко. – Завтра надо его к аборигенам послать.
– Да ты сам абориген! – заржал пьяный Толоконников.
– Разговорчики, товарищ сержант! Самогон у них хороший, а этот – говно, только Али срубает. Слышь, Нефедов? Утром после развода идешь в парк, там выбираешь инструмент какой-нибудь и чапаешь с ним к соседям. Чтобы вечером был тут с дозой. И не меньше трех литров, ты понял? У «дедушки» день рождения.
– Да ты что?! – восхитился Толоконников. – А меня приглашаешь? А бабы будут?
– Баб ты приведешь, с Зоны. Для себя и Али. А потом… Ты чего стоишь-то, боец, не ясно что-то?
– Я… – Никита почесал в затылке, едва не раскроив руку о косу. – Ваня, в парке мне ведь не дадут ничего.
– А у тебя там друган, Удунов-чмо. Вот пусть он тебя как друга выручит, – усмехнулся Хвостенко. – Меня чужие проблемы не волнуют, понимаешь? «Дедушке» надо самогона. «Дедушка» сказал тебе, где железок взять на обмен. Не сможешь – ну забашляй аборигенам налом или еще как.
– Жопу подставь! – снова заржал Толоконников. – Там есть такой Кравец, большой типа спец!
– Слушаюсь.
Никита собрал косы и побрел к казарме. Час от часу не легче. Даже если удастся увести из парка у взвода техподдержки инструмент (а кто взял – узнают, да сам же Хвостенко и сдаст), даже если Никита благополучно доберется до соседей, то в спецбатальоне местных ВС за болотцем, по которому частенько постреливают со Второй линии, все равно ничего не дадут. Просто заберут инструмент и пнут на дорожку, вот и все. Если бы Хвостенко сам пришел – другое дело, договорились бы. А посылать Никиту бесполезно, аборигены знают, что он в своем батальоне чмошит.
– Блин! – Никита почувствовал, как в душе у него закипает что-то нехорошее, опасное. – Блин! Блин!
Он решил никуда не идти. Скажет: забыл, заспал. Может, Хвостенко и сам не вспомнит. А бить будут все равно – не за самогон, так за покос. Зато в парке не придется отдуваться, там за кражу инструмента действительно могут на четыре кости поставить. Кравец этот… Кравец, контрактник, вообще зверь, был несколько раз у них, в гости приезжал. Животное, тварь дебильная. У соседей уже двое повесились по его милости.
На Никиту накатило. Он выронил косы, сел на корточки, обхватив голову, и завыл. Так дальше нельзя, нельзя… «Деды» собираются на дембель, от этого совсем на службу положили, дурнее становятся день ото дня. И загонят однажды на то болотце – что Никита сделает? Сами-то ездят через Вторую линию, а его загонят, и тогда придется узнать, кто там так громко чавкает и чем. Добро еще, если автомат позволят с собой взять. В части бытовала история про мало`го, которого за какие-то грехи года три назад тогдашние дембеля связали и на болоте ночью оставили. Утром там лежали ноги и верхняя часть туловища, а всю середку будто бритвой выхватили. Сказки? Вряд ли. Востряков исчез уже на памяти Никиты, только берет нашли, а в берете – его рыжую макушку. Пошел Востряков мимо болотца, прямо вдоль Первой линии на блокпост соседей папироску стрельнуть – пьяный, конечно. Аборигены потом клялись, что он не появился, а расстояния-то там было – метров триста. Хотя, конечно, могли, даже обязаны были открыть огонь на поражение, но где тогда тело?
– Зона… – прошипел Никита, глядя на запад, где как раз взлетела гроздь осветительных ракет, заработал пулеметчик. – Зона. Тут зона, там Зона. Суки. Сколько же я еще выдержу?
Месяц назад неподалеку в таком же спецбатальоне «деды» развели полный беспредел, и тогда двое зачмыренных ночью вернулись с блокпоста и устроили пальбу в казарме. Часовые их положили, конечно, но примерно с двумя десятками они успели поквитаться – кого убили, кого подранили. Это Хвостенко рассказывал, вернувшись из штаба полка, еще головой качал: «Полный абзац там устроили, идиоты, всё в крови». Да понимал ли он, дурак, как близко подошел к своему пределу Никита Нефедов, которого сержант спьяну послал за самогоном к соседям?