Собрание сочинений в 15 томах. Том 2

Быть может, надежды на такое открытие и сделали из Уинтера Уэдерберна завсегдатая цветочных распродаж – надежды и, вероятно, еще то обстоятельство, что у него не было в жизни никаких других сколько-нибудь интересных занятий. Это был робкий, одинокий, довольно никчемный человек со средствами, достаточными для безбедного существования, и недостатком духовной энергии, которая заставила бы его искать занятий более определенных. Он мог бы с равным успехом коллекционировать марки или монеты, переводить Горация, переплетать книги или открывать новые виды диатомеи. Но вышло так, что он занялся выращиванием орхидей, и все его честолюбивые помыслы оказались сосредоточены на маленькой садовой оранжерее.
– Почему-то мне кажется, – сказал он однажды за кофе, – что сегодня со мной непременно что-нибудь случится. – Говорил он медленно – так же, как двигался и думал.
– Ах, ради бога, не говорите об этом! – воскликнула экономка, его кузина. Для нее туманное «что-нибудь случится» всегда означало лишь одно.
– Нет, вы меня неверно поняли. Я не имею в виду ничего неприятного… хотя что я, собственно, имею в виду, я и сам не знаю.
– Сегодня, – продолжал он, помолчав, – у Питерсов распродажа кое-каких растений из Индии и с Андаманских островов. Хочу заглянуть к ним, посмотреть, что у них там хорошего. Как знать, а вдруг я приобрету что-нибудь ценное? Может, это предчувствие.
Он протянул чашку за второй порцией кофе.
– Это растения, собранные тем несчастным молодым человеком, о котором вы мне на днях рассказывали? – спросила экономка, наливая кофе.
– Да, – ответил Уэдерберн и задумался, так и не донеся до рта кусочек поджаренного хлеба.
– Со мной никогда ничего не случается, – заговорил он, продолжая свои мысли вслух. – Почему, хотел бы я знать. С другими происходит все что угодно. Взять хотя бы Харви. Только на прошлой неделе в понедельник он нашел шестипенсовик, в среду все его цыплята заболели вертячкой, в пятницу приехала двоюродная сестра из Австралии, а в субботу он вывихнул ногу. Целый водоворот волнующих событий по сравнению с моей жизнью.
– На вашем месте я предпочла бы поменьше волнений, – сказала экономка. – Не думаю, чтоб они пошли вам на пользу.
– Да, конечно, это беспокойно. Но все же… Вы подумайте, ведь со мной никогда ничего не случается. Когда я еще был мальчуганом, я ни разу не пережил ни одного приключения. Я рос и никогда не влюблялся. Так никогда и не женился. Хотел бы я знать, что испытывает человек, когда с ним случается что-нибудь действительно необычное. Этому любителю орхидей было всего тридцать шесть – он был на двадцать лет моложе меня, – когда он умер. А он был дважды женат, один раз разводился, четыре раза болел малярией и один раз сломал себе берцовую кость. Однажды он убил малайца, в другой раз его ранили отравленной стрелой. И в конце концов он погиб в джунглях от пиявок. Все это, разумеется, очень беспокойно, но зато как интересно, за исключением разве только пиявок.
– Все это не пошло ему на пользу, я уверена, – проговорила леди убежденно.
– Да, пожалуй. – Уэдерберн взглянул на часы. – Двадцать три минуты девятого. Я выеду без четверти двенадцать, времени у меня хватит. Я думаю надеть летний пиджак – сегодня достаточно тепло, – серую фетровую шляпу и коричневые ботинки. Дождя, мне кажется…
Он кинул взгляд сперва на безоблачное небо и залитый солнцем сад за окном, затем, с тревогой, на лицо кузины.
– Я считаю, все-таки лучше взять зонтик, раз вы едете в Лондон, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Туда и обратно дорога не очень-то близкая.
Уэдерберн вернулся под вечер в необычном для него взволнованном состоянии. Он совершил покупку. Редко случалось, чтобы он действовал решительно, но на этот раз было именно так.
– Это ванды, а это дендробии и палеонофис, – перечислял он. Глотая суп, он любовно созерцал свои приобретения. Он разложил их перед собой на белоснежной скатерти и, пока обедал, сообщал кузине всяческие о них подробности. По заведенному обычаю каждую свою поездку в Лондон он заново переживал по возвращении, что доставляло удовольствие и ему и его слушательнице.
 
– Я так и знал, что сегодня что-нибудь произойдет. И вот я купил все это… Некоторые из них – я почему-то положительно убежден в этом, – некоторые из них окажутся замечательными. Ну как будто кто-то сказал мне, что будет именно так, а не иначе. Вот эта, – он указал на сморщенный корень, – не определена. Не то палеонофис, не то что-то другое. Весьма возможно, что это новый вид или даже новый род. Это как раз последний экземпляр из того, что собрал бедняга Баттен.
– Мне неприятно смотреть на это. У нее отвратительная форма.
– На мой взгляд, она пока лишена всякой формы.
– Ужасно не нравятся мне эти торчащие отростки.
– Завтра они спрячутся в горшке под землей.
– Похоже на паука, притворившегося мертвым.
Уэдерберн улыбался и, склонив голову набок, рассматривал корень.
– Да, признаться, не очень красивый образчик. Но об этих растениях никогда нельзя судить по корню. Может оказаться прекраснейшая орхидея. Сколько дел у меня на завтра! Сегодня вечером я должен обдумать, как мне рассадить все это, а уж завтра примусь за работу.
– Беднягу Баттена нашли в мангровом болоте – не то мертвым, не то умирающим, – вскоре заговорил он опять. – Одна из этих орхидей лежала под ним, примятая его телом. Уже несколько дней перед тем он был болен местной лихорадкой, очевидно, он потерял сознание; эти мангровые болота очень вредны для здоровья. Говорят, болотные пиявки высосали из него всю кровь, всю до единой капли. Может, именно вот эта орхидея, которую он пытался достать, и стоила ему жизни.
– От этого она не кажется мне лучше.
– Пусть жены сетуют, удел мужей трудиться, – изрек Уэдерберн с глубочайшей серьезностью.
– Только подумать – умереть без всякого комфорта, в каком-то отвратительном болоте! Лежать в лихорадке, и ничего, только хлородин и хина, – если мужчин предоставить самим себе, они будут питаться одним хлородином и хиной, – и никого поблизости, кроме этих противных туземцев! Я слыхала, что все туземцы Андаманских островов ну просто ужасны, во всяком случае, едва ли можно ждать от них хорошего ухода за больным, раз никто их тому не обучал. И все это лишь для того, чтобы в Англии, кто пожелает, мог купить орхидеи!
– Разумеется, удобств там мало, но некоторые находят удовольствие в таком образе жизни, – сказал Уэдерберн. – Во всяком случае, туземцы, которые участвовали в экспедиции Баттена, были настолько культурны, что хранили собранные им растения, пока не вернулся его коллега, орнитолог. Хотя, правда, они дали орхидеям завянуть и не смогли объяснить, к какому виду они принадлежат. Именно поэтому эти растения меня так интересуют.
– Именно поэтому они вызывают во мне отвращение. Я не удивлюсь, если окажется, что на них бациллы малярии. Только представить себе – на этих безобразных корешках лежало мертвое тело. Боже мой, мне сначала это не пришло в голову. Нет, заявляю категорически: я больше не в состоянии куска в рот взять.
– Я приму их со стола, если хотите, и переложу на скамейку у окна. Мне их оттуда так же хорошо видно.
В течение последующих дней он действительно с головой ушел в работу – возился в своей оранжерейке с углем, кусочками тикового дерева, мохом и другими таинственными аксессуарами всякого, кто выращивает орхидеи. Он считал эти дни преисполненными событий. По вечерам он рассказывал друзьям о новых орхидеях. И снова и снова говорил о своем предчувствии чего-то необычного.
Несколько ванд и дендробий погибло, несмотря на все заботы, но странная орхидея вскоре начала показывать признаки жизни. Он был в восторге, когда обнаружил это, и тут же потащил свою кузину в оранжерею, не дав ей доварить варенье.
– Это бутон, – пояснял он, – а тут скоро будет множество листьев. А вот эти маленькие отростки – это воздушные корешки.
– Как будто из бурой массы торчат белые пальцы, – сказала экономка. – Нет, они мне не нравятся.