Бюро темных дел

На сей раз красномордый полицейский не остался в стороне: полез во внутренний карман редингота, извлек сложенный лист бумаги, развернул его и показал инспектору, не отдав, однако, в руки. Выглядел документ вроде бы убедительно. Отпечатанный типографским способом формуляр казался подлинным, все печати были на месте, и в нужную графу было вписано пером его имя. У Валантена появилось противное чувство, что он спит и видит кошмарный сон или что это дурацкий розыгрыш.
– Вы хотя бы можете назвать мне причину такого обращения? В чем меня обвиняют?
Долговязый с унылым лицом агента похоронного бюро хлопнул напарника по плечу, потеснив в сторону, а пока тот складывал ордер, достал из кармана «кабриолет» [69] и принялся непринужденно им помахивать. Валантену он ответил прокурорским тоном:
– Вы обвиняетесь в заказном убийстве вашего приемного отца четыре года назад. Вас также подозревают в присвоении наследства и убийстве законного наследника, некоего Дамьена Комба.
У Валантена сердце пропустило удар. Он закрыл на секунду глаза и задышал часто, как будто ему не хватало воздуха. Лицо сделалось мертвенно-бледным, словно от него разом отхлынула кровь.
– Я… я не понимаю… – пробормотал он, уставившись невидящим взглядом в пустоту. – Это же… это бред какой-то…
Потрясение было столь сильным, что молодой человек даже не заметил, как долговязый схватил его за правую кисть и обмотал ее цепью «кабриолета». Лишь когда второй полицейский впервые нарушил молчание, его голос вывел Валантена из ступора.
– Думаешь, это необходимо? – спросил коротышка напарника, подбородком указав на «кабриолет». – Он как-никак наш коллега.
Долговязый стрельнул в коротышку взглядом:
– Мы получили четкие инструкции, сам знаешь. Фланшар самоуправства не любит. Так что, коли не хочешь неприятностей, будем делать все как приказано.
Он резко дернул за цепь – Валантен пошатнулся. Напарник тем временем встал за спиной молодого человека, чтобы пресечь попытки к сопротивлению. Потихоньку сгущались сумерки, мимо прошел фонарщик с лесенкой на плече: направлялся зажигать первые газовые рожки на улице. Троица двинулась к служебной берлине, стоявшей у тротуара неподалеку.
Когда они разместились в салоне полицейской кареты, долговязый резким жестом задернул шторки на окнах, и внутри воцарился полумрак. Щелкнул хлыст, берлина медленно тронулась с места, грохоча ободами колес, и эхо заметалось между узкими фасадами.
Валантен, зажатый с двух сторон полицейскими на скамье, пытался собраться с мыслями. Сам арест стал для него изрядным потрясением, но еще больше его поразили выдвинутые обвинения. Смерть Гиацинта Верна – убийство? А он – заказчик? Это звучало абсурдно до безумия! Не менее абсурдно, чем подозрение в незаконном присвоении наследства. А уж намек на то, что он расправился еще и с несчастным Дамьеном, вовсе был смехотворным! Все это взбаламученный разум Валантена уже не мог вынести. Он чувствовал себя беспомощным и бесполезным, марионеткой, у которой перерезали все нитки.
В итоге, издав тяжелый вздох, молодой человек привалился затылком к спинке сиденья и постарался выровнять дыхание, умерить сердцебиение, а также очистить разум от лишних мыслей. Несмотря на полный упадок сил и подавленность, его инстинкт самосохранения работал исправно, как всегда. Валантену было всего двенадцать, когда небывалые способности к выживанию помогли ему вырваться из когтей Викария. Секрет заключался в том, чтобы не позволять эмоциям одержать верх и трезво осмысливать любую ситуацию. Сейчас, когда он справился с изначальным шоком, стало очевидно, что вся эта история с его арестом выглядит подозрительно. Если у комиссара Фланшара действительно были к нему претензии, почему тот не высказал их сегодня утром? Почему не приказал его задержать, когда он, Валантен, сам явился на улицу Иерусалима? Единственное правдоподобное объяснение заключалось в том, что, когда они вместе отправились на бульвар Тампль, у Фланшара против него еще ничего не было. Однако сразу возникал другой вопрос: каким образом можно было «раскрутить» дело четырехлетней давности за полдня? Нет, решительно, тут что-то было не так!
  
Валантен был занят этими размышлениями, когда карета заложила крутой вираж – сила инерции бросила молодого инспектора на соседа слева. Шторка на окне в этот момент колыхнулась, и за ней на долю секунды мелькнули башни Консьержери – упряжка, как понял Валантен, только что въехала на Понт-о-Шанж, чтобы перебраться по этому мосту на правый берег Сены.
– Куда вы меня везете? – возмутился он. – Я думал, мы едем к комиссару Фланшару в штаб-квартиру «Сюрте».
Полицейский, по-прежнему державший рукоятку «кабриолета», цепь которого с одного конца была туго намотана на его кулак, а с другого – на правую кисть Валантена, сухо ответил, не удосужившись взглянуть в сторону арестанта:
– Я не говорил, что ты встретишься с ним сегодня. У нас приказ доставить тебя в Ла-Форс [70]. Там комиссар тебя и допросит. Завтра или когда-нибудь потом – это уж как он сочтет нужным.
Валантен даже пропустил мимо ушей внезапный переход на «ты» со стороны долговязого, потому что это известие нанесло ему новый удар. Потерять возможность встретиться с Фланшаром сегодня же вечером означало, что не удастся быстро снять с себя все обвинения. Стало быть, его заставят провести как минимум одну ночь в тюрьме, а с этим он никак не мог смириться. После тех нескольких ужасных недель заточения в погребе Викария для Валантена сама мысль о том, что его снова могут лишить свободы, была непереносима.
В течение следующих нескольких минут молодой человек делал вид, что удручен и подавлен немилостью судьбы. Когда стражники перестали обращать на него внимание и затеяли пустой разговор о том, надо ли ждать повышения жалованья в ближайшее время, он принялся выстраивать план, как выйти из этой передряги. Одно было бесспорно: у него есть только одна попытка, и, если он хочет вырваться на свободу, надо дождаться, когда берлина проедет улицу Сен-Дени и углубится в кривые закоулки квартала Марэ, а потом уже начинать действовать. Поэтому он сосредоточился на маршруте – отслеживать перемещение кареты, направлявшейся в Ла-Форс, приходилось вслепую, и тут никак нельзя было обмануться в расчетах.
Когда молодой инспектор пришел к выводу, что кучер свернул на узкую улочку Ломбар, он сделал глубокий вдох и приступил к выполнению плана. Свободной левой рукой достал из жилетного кармана часы и притворился, что случайно выронил их. Наклонился, резко потянувшись к часам правой рукой, так, что от рывка полицейский, намотавший себе на кулак второй конец цепи «кабриолета», качнулся вперед.
Долговязый недовольно хрюкнул и дернул цепь, чтобы заставить Валантена выпрямиться:
– Чего закопошился? А ну, сиди смирно, не то…
Договорить он не успел. Продолжив движение вверх руки, обмотанной цепью, за которую тянул полицейский, Валантен нанес мощный удар ему в висок. Кулак, усиленный металлическими звеньями цепи, врезался в него с такой силой, что разодрал кожу. Полицейский издал короткий хрип и, оглушенный, привалился к дверце кареты. Его напарник в полумраке не сразу понял, что произошло: он всполошился, лишь когда увидел обмякший костлявый силуэт в углу. Бормоча проклятия, коротышка принялся доставать пистолет, но нервы и теснота салона вынуждали его терять драгоценные минуты. Он успел лишь нащупать под рединготом рукоятку оружия, когда Валантен развернулся и ударил его лбом в лицо. Хрустнул носовой хрящ, коротышка разразился поросячьим визгом. Из расплющенного качанчика цветной капусты, в который превратился его нос, хлынула кровь. Валантен воспользовался его временной недееспособностью, чтобы размотать цепь у себя на руке и распахнуть ударом ноги дверцу кареты. Затем он перелез через неподвижное тело первой жертвы и прыгнул на мостовую. Упряжка как ни в чем не бывало продолжила бег, кучер ничего не заметил – лишь через десяток метров вопли коротышки, который, в отличие от напарника, не потерял сознания, привлекли его внимание.