Победоносец

– Может быть, встретимся как-нибудь?
– Зачем? – она остановилась и повернулась, но я не стал на неё смотреть, как будто она была совсем мала, а я уже был слишком взрослым, чтобы лишний раз отвлекаться.
– Поболтаем.
– Скорее уж помолчим, с твоим-то нравом, – в её тоне проследился намёк на улыбку.
Я ничего не ответил, только сдвинул брови ещё сильнее. И вдруг она произнесла с неожиданным и нехарактерным для неё задором:
– Давай же не откладывать. Встретимся завтра на рассвете. В березняке, у Плакучего озера.
Я даже не удосужился повернуть головы, чтобы ответить – просто молча кивнул головой, и уже спустя секунду она поспешила уйти.
Я ещё долго хмуро прислушивался к её шагам на лестнице, но бой моего сердца заглушил их раньше, чем они окончательно исчезли. Дерзость – то качество, которое в нововерских девушках почти напрочь отсутствует. Пригласи я на свидание Отраду – она бы порозовела от кончиков пальцев до самой макушки. А эта совсем не смутилась… Всё-таки, как ни крути, а какая же эта Ванда необычная! И, безусловно, смелая, раз уж назначила встречу за пределами Замка, да ещё и на самом рассвете, у озера, в праздник, в который люди к воде не ходят. Хорошо она придумала: Плакучее озеро и не в обычные дни обходят стороной, не то что в особые праздники, так что нас точно не увидят…
Отпустив сову Громобоя, я по-быстрому оформил послание Вяземского для дозора на перешейке, привязав его к птичьей лапе обыкновенной бечёвкой, которая висела здесь про запас. Голубую шёлковую ленту я, не задумываясь, сунул в карман и, напрочь позабыв повидаться с дедом, поспешным шагом направился домой. Пока шёл, дорогой всё мял пальцами шёлк в кармане и никак не мог поверить в произошедшее: она согласилась встретиться со мной! Больше того: она сама назначила встречу таким образом, чтобы та вышла уединённой! Прав был Громобой – нужно быть настойчивее, и чего это я сам раньше не дошёл до этого?! Быть может, можно было попытаться и раньше – с чего взял, что ничего не получится?! Ведь получилось же! Само собой получилось!
По причине юношеской неопытности, я даже вскользь не задумывался о том, что Ванда могла специально прийти на вышку, в надежде столкнуться со мной, как и не рассматривал вероятности того, что она может испытывать ко мне нечто наподобие того, что я испытываю по отношению к ней. Я просто был счастлив тем, что всё так удачно совпало, что я оказался в нужном месте в нужный час, что я проявил наглость, а Ванда в ответ проявила достаточную дерзость.
Чтобы случайно не пропустить рассвет, я не спал всю ночь. Придя домой, я спрятал ленту туда же, куда четыре года назад поместил засушенный василёк, тайно выдернутый из венка, который Ванда, играючи, надела на мою голову в тот день, в который мы вылавливали из реки Отраду: вложил тонкий шёлк в книгу, на страницу перед сухоцветом, и спрятал тайник под матрас.
Не в силах заснуть от переживаний, порождаемых бесконтрольным предвкушением, я полночи просидел на кособокой лавке перед домом, смотря на усыпанный звёздами небосвод, слушая заливное пение камышовок и вторящих им сверчков, и всё думал о васильковых сухоцветах, лентах и глазах Ванды, о её длинных и наверняка мягких на ощупь каштановых волосах, и о её нерасточительной улыбке… Помню, мне тогда хотелось, чтобы она не струсила и всё-таки явилась на встречу. Впрочем, это ведь была Ванда, а не Отрада – её гордость не позволила бы ей струсить, но вот проспать рассвет она наверняка могла, разнежившись в роскошной постели, убранной дорогим кружевом… Какая девушка согласится променять жизнь в мягких шелках и кружевах на жизнь в грубом льне? “Влюблённая”, – ответила бы Полеля или Отрада. Но Ванда бы ответила менее романтично. В этом и заключалась если не вся, тогда очень большая часть всей прелести этой девушки – она не смотрела на мир через сахарную призму романтизма, потому что сама была отнюдь не сахарной. Какой же она была? Она была моей первой.
 
Глава 5
 
До березняка с Плакучим озером на коне ехать больше десяти минут – внушительное расстояние, благодаря чему можно не беспокоиться о скрытности: в это время и в этом направлении посторонних глаз быть не должно.
  
Чтобы не опоздать, я выехал в первую же минуту рассвета, без спроса одолжив отцовского коня – проснётся, увидит пустое стойло и наверняка решит, будто я погнал Мрака на выпас. В любом случае придется объясниться с отцом по этому вопросу, а так как я врать не приучен, да еще и родному отцу, видимо, предстоит мне просто отмолчаться.
Стоило мне приблизиться к границе березняка, как к моей тонкой шерстяной накидке сразу же начали тянуться призрачные щупальца прохладного и кажущегося фантомным тумана.
Туманный летний рассвет в березняке на Камчатке – особенное зрелище, которое, увидев однажды, не забудешь уже никогда. Каждый местный с рождения знает о том, что на камчатских землях всего произрастает три вида берёз: каменная, кустарниковая и белая, которую самые старые нововеры называли маньчжурской. Настойки из берёзовых почек и листьев минимум на семидесятипроцентном спирте – вещь, которая неопытного пришлого могла и с ног свалить, и прожечь насквозь. Веники для бань и мётлы для уборки дворов, весенний сок, обереги, дрова и строительный материал – берёзы многое давали нововерам, за что и были особенно почитаемы, и охраняемы. Считается, что кощунственно попортивший берёзовую кору и в итоге не попросивший у пострадавшего дерева за своё злое деяние прощения навлекает порчу на свою голову. Только въехав в березняк, я понял, что, быть может, Ванда неспроста назначила встречу именно в березняке. Среди нововеров ходило пока ещё не укрепившееся, но всё же поверие: нанёсший обиду девице среди берёз долго не проживёт. Осознав, что Ванда вдруг проявила суеверность, присущую всем нововерам, я немного удивился, ведь именно Ванда казалась мне самой неверующей в поверья девушкой из всех, которых мне только приходилось встречать. Мне даже казалось, что она недолюбливала общепринятые нововерские традиции. Всё-таки был в ней какой-то непонятный мне бунтарский огонёк, который позволял ей говорить в лицо взрослого нововера слова вроде: “Вы можете верить в то, что даже у деревьев есть души, что девушкам нельзя состригать волосы или что старшим сыновьям нельзя оставлять свой род, но с чего вы взяли, что я должна верить в вашу веру?!”. И всё же, как я теперь понимаю, Ванда никогда не шла и не доходила до конца. Она могла высказаться очень дерзко, но обратить свой протест из слов в поступок ей было сложно – не хватало силы. Зато во мне через край было той самой силы, которой недоставало ей. Мне даже казалось, что это хорошо, что во мне есть то, чего нет в ней, а в ней есть то, чего нет у меня – мне не хватало дерзости, особенно в общении с ней, в то время как в ней дерзости было столько, что, пожалуй, ни один парень не смог бы с ней посоревноваться в этом качестве.
Думая обо всём этом, я спешился у самого края крошечного Плакучего озера и привязал коня к берёзе таким образом, чтобы он мог щипать лесную траву у своих ног и при этом не портил ствол угодившего мне дерева.
Ещё долго я проходил вокруг воды, всё перебирая в голове достоинства старшей Вяземской, и наконец начал подозревать, что девица провела меня вокруг пальца, просто посмеялась с меня или, быть может, не смогла прийти, как вдруг в тумане между берёз мой острый взгляд различил силуэт знакомой серой кобылы, в полупрозрачной дымке обретшей мистические очертания. Помню, я подумал: “Надо же, пришла”. Я действительно почти не надеялся на то, что, не являясь богатым парнем, могу интересовать эту девушку. Почему у меня изначально была такая стойкая уверенность в том, что разница между нашими социальными положениями может стать для неё непреодолимым препятствием, и почему я не подумал хотя бы попробовать разобраться, откуда растёт корень этого моего умозаключения? Ответ, на самом деле, прост: в семнадцать лет ты больше мечтаешь и выдумываешь, нежели зришь в корень.