Победоносец

– Когда стану взрослым, возьму себе в жёны любую девицу, какую только пожелаю! Я сын князя и сам будущий князь, так что за меня любая пойдёт!
– Я бы не пошла за такого хвастуна! – сразу же, совершенно неожиданно и с пристёгивающей бойкостью вдруг выпалила обычно ласковая и всеми любимая Полеля, при этом даже вскочив на ноги. Онагост, не ожидавший такой смелости от маленькой девочки, сразу же весь вспыхнул, замялся и даже порозовел, а тем временем сестра, уже совершенно не обращающая своего вовлечённого в игру внимания на задетое самолюбие княжича, бойко продолжала, восторженно размахивая руками, в которых удерживала помятые ромашки: – А вот я выйду замуж за доброго и прекрасного принца! Он обязательно будет из дальних-придальних заморских краёв, точно не из Замка! Он придёт сюда, и я сразу же его узнаю и влюблюсь в него тоже сразу же!
– А я, может быть, выйду замуж далеко и не за принца, – вдруг прервала детский лепет Ванда, и у меня отчего-то, сам не знаю отчего, вдруг перехватило дыхание. Девчонка продолжала говорить: – Но что я точно знаю: что замуж я пойду только за того, кого буду любить, и мой избранник должен будет любить меня всем сердцем, и никак иначе.
– Вам, девчонкам, лишь бы только любовь, – ухмыльнулся Ратибор, который сам ещё даже подозревать не начинал о том, насколько любовь к девчонке может быть могущественной. – Вот я уверен, нет, вот отчего-то прямо знаю, что моя невеста будет самой красивой на земле. Такой красивой, что другой такой ни у кого больше не будет.
– А как же любовь? – заухмылялась Отрада.
– Пусть не любит, но пусть самая красивая будет моей, – спокойно пожал плечами брат. – Я то, если понадобится, смогу любить её так сильно, чтобы одной только моей любви на нас двоих хватало.
– Вы как хотите, а я выберу себе самого сильного, – хмыкнула в ответ Отрада.
– Сила – это хорошо, – согласилась Ванда и вдруг обратилась к Громобою: – Державин, а ты какую девушку позвал бы в жёны?
– Самую ласковую, – не хмуро, но по-взрослому серьёзным тоном отозвался Громобой, при этом не отрываясь от перебора своих грузил. Сначала я подумал, что он ответил так, чтобы отдёрнуть Ванду, в которой как раз откровенной ласки совсем никогда не прослеживалось, гораздо позже я понял, что он отвечал всерьёз.
– Добронрав, а ты? Какой видишь свою будущую невесту ты? – Полеля подскочила ко мне и, споткнувшись о корни дерева, чуть не упала, но я вовремя успел удержать её за плечо. Не знаю, быть может, этот момент в итоге повлиял на мой ответ, но я ответил следующее:
– Та, которую я захочу и смогу защитить.
Вспоминая эту детскую забаву, давным-давно канувшую в Лету и лишь изредка оживающую в моих затуманенных поволокой времени воспоминаниях, я анализирую её теперь и удивляюсь тому, кто из нас насколько угадал свою судьбу, а кто промахнулся настолько, что и думать об этом не хочется, и напрочь забыть есть желание.
***
Лето на Камчатке – сказочная пора. Впрочем, в данном случае приятен лишь тот отрезок сказки, в который гнус не поедает тебя поедом со всех возможных и невозможных сторон. Моё тринадцатое лето удалось на удивление завидным в этом плане: мошек и мокрец почти не было, а комары были сонные, так что особого дискомфорта кровососущие насекомые не доставляли.
Камчатское лето обыкновенно короткое и относительно прохладное, зато словно невеста ритуальным платьем убранное длинными световыми днями: во время солнцестояния, особенно почитаемого у нововеров, продолжительность дня достигает целых девятнадцати часов. На крайнем же севере камчатской земли в летние месяцы можно наблюдать целые полярные дни, в которые солнце практически не заходит за горизонт. А какие здесь летом случаются грозовые дожди! Слушать величественное падение стихии с небес вечерними летними часами сидя у трещащей дедовской печи – лучшее, что может случиться с только что напившимися парным молоком детьми. После таких дождей на рассвете туманы не стелятся по земле рваной марлей и не висят на поломанной траве полупрозрачной паутиной, а стоят непроницаемой стеной и тянутся выше вековых деревьев, омытых небесной свежестью и гнущихся к земле от предчувствия новой бури. Рыбачить на плоскодонке с отцом в туманное летнее утро – одно из особенных чудес моего детства, неразрывно связанных с величием дикой природы, на лоне которой я возрастал свободной хищной птицей. Именно летом на Камчатке наступает время нереста лососевых рыб, так что летний сезон для здешних рыбаков, почитающих не временно запрещаемые сети, а бойкие удочки – самая заветная пора. Но, конечно, не только в рыбалке проявляется особенное, камчатское счастье. Например, ещё есть гейзеры и горячие источники, доступ к которым летом становится более открытым. Долина гейзеров навсегда останется в моей памяти, как место, в котором я раз в год ровно семь дней и семь ночей чувствовал себя не просто счастливым мальчишкой, но по-настоящему свободным человеком. Чтобы насладиться теплом лучших термальных источников, традиционно во второй половине июля мы всей семьёй приезжали в долину на лошади, запряженной в скрипучую повозку, разбивали старые палатки, при холодном свете звёзд жарили до состояния чёрных углей картошку в мундирах, тлеющую на останках догорающего костра, и с замиранием сердца слушали рассказы пришлых людей о том, что происходит не только за пределами Замка, но за пределами всей камчатской земли. Ряженные в необычные одеяния и играющие в странные светящиеся игрушки дети пришлых говорили, будто на Большой Земле есть скоростные изобретения – поезда – способные за считанные часы перевезти тебя так далеко, что назад пешком возвращаться придётся целые месяцы, а быть может, и годы. Рассказывали, будто люди на Большой Земле изобрели лекарство, способное лечить почти от всех болезней. Выдумывали, будто конца света в ближайшие времена не будет и зря нововеры заперли себя и свои семьи в Замке. Разное говаривали, да не всё мы брали на веру. А потом, спустя семь одурманенных впечатлениями дней, мы снова возвращались в Замок, в свои дубовые избы, и ещё до окончания текущего лета начинали с предвкушением ждать лето грядущее, наполненное ароматом цветущего малиновыми лепестками рододендрона, охотничьими прогулками между кедрового стланика, поздними сумерками, сияющими от света высоких звёзд, и яркими зарницами, разрывающими самые беспросветные ночи. Камчатка – дивное место, вышедшее из древнерусских сказок, в унисон с которым звучало моё разрывающееся от любви сердце и в угоду которому умерло.
  
***
Стрекоза села на поплавок – добрая примета. Значит, можно ждать хорошей поклёвки и богатого улова.
Я врезаю ладонью по своей уже успевшей нагреться на солнце шее и прибиваю очередного назойливого комара. Комары не мошки – можно и потерпеть.
Ходить на рыбалку с ребятнёй, да ещё и с девчонками – не самая удачная затея. Благо Полеля понимающая, так что вместо того, чтобы лезть в воду и пугать всю рыбу, заняла Отраду с Вандой плетением венков. Онагост рыбачит своей новой металлической удочкой по мою правую руку, я замер со старой бамбуковой удочкой деда Бессона, а Громобой выплыл на кедровом челне на реку, привычно отгородившись ото всех.
Река у стен Замка полноводная и кишащая рыбой, сюда, несмотря на присутствие человека, порой даже медведи забредают порыбачить, так что, идя на воду с младшими, далеко от грозных стен Замка мы не отходим – мало ли что.
Клёв этого дня выходил неплохим: пять рыбин за полчаса у меня, и три, но бо́льшего размера у Онагоста – всё привычная кета, только одна небольшая и редкая в этих местах щучка. Громобой на своём челне вытаскивал рыбину за рыбиной, так что я даже перестал вести подсчёт его успеха. Завтра пойдём на базар и продадим то, что не съедим на ужин, а за вырученные деньги, быть может, прикупим что-нибудь полезное для домашнего хозяйства: мыло, спички или керосин… У отца гвозди закончились – все изошли на починку дедовского курятника…
Сначала я прислушивался к весёлому смеху Ратибора и Отрады, гуляющих далеко за нашими спинами, но потом послеобеденное солнце разморило меня, клёв поутих, и я не заметил, как начал терять бдительность: веки прикрывались сами собой, голова то и дело клонилась к груди. Как так получилось, что Ванда, Ратибор и Полеля остались недалеко от нас, а Отрада оказалась на подвесном деревянном мостке, никто в итоге и не понял. Спохватились, когда уже случилось страшное: девчоночий визг разрезал пространство, и в следующую секунду раздался громкий плеск воды – я только успел увидеть, как цветастая юбка детского сарафана уходит под воду! Все сразу же закричали, я бросил удочку и побежал по берегу, чтобы нырнуть ближе к месту, в которое она ухнула, Онагост и Ратибор бросились за мной, пока Ванда громко вопила, а Полеля плакала… Я уже заходил в воду, но правда в том, что, скорее всего, никто из нас ничего бы не сумел сделать – течение реки в этом месте быстрое, совершенно неудачное… Нам повезло, что Громобой держал свой челн против течения, что у него были сильные руки, способные быстро грести, и что Отраду отнесло в его сторону. Сначала я думал, что Громобой нырнёт – он, похоже, и собирался так поступить, – но в последний момент он просто опустил обе свои руки в воду и в следующую секунду вытащил девочку, и одним лишь рывком переместил её из воды в свой челн. Весь этот ужас разворачивался секунд двадцать, может быть чуть больше – столько Отрада пробыла под водой с головой, ни разу не вынырнув! И тем не менее, искусственное дыхание ей делать не пришлось – как только девочка оказалась в челне, она сразу же громогласно разревелась! Громобой стал её гладить по голове одной рукой, второй разворачивая челн к берегу, а мы стали приходить в себя от не до конца пережитого страха, но всё никак не могли поверить в то, что только что произошло… Отрада единственная из нас, кто не умеет плавать, но она совсем не проблемный ребёнок, а мы отвернулись всего лишь на минуту – как же так вышло?!