Крым наш! (СИ)

— Давай снедать, Эрнестушка! — сказала государыня. — Что там нам сегодня Бог на стол послал?
Герцог дважды мощно ударил по столу, расположенному в центре просторной комнаты. Механизмы заскрипели, засвистели, шестерёнки закрутились, и медленно стол начал уходить под пол. Там, внизу, уже всё готово для обеда. Осталось только выставить блюда на опустившийся стол и вновь поднять всю конструкцию наверх, где уже в предвкушении плотного приёма пищи томится государыня.
  
Основным блюдом на обед стали котлеты в хлебной панировке, из дважды пропущенного через мясорубку фарша. Был также и белый соус (названный в ресторане майонезом), сдобренный перцем, чесноком. Были на столе и разные закуски в меленьких съедобных корзиночках.
Через пять минут императрица забыла обо всём. Она сперва жадно поедала суп с фрикадельками на бульоне из испанской курицы [индейка]. Потом приступила к котлетам. Три… Пять… Семь котлет были поглощены практически за пару минут. В ход пошли и корзинки с икрой, творожным сыром.
— А это что? — дожёвывая седьмую котлету, указала на соусницу императрица.
Государыня ожидала, что ливрейный лакей, стоящий рядом, ответит ей. Но сказал герцог:
— Сие соус «Астория», государыня. Пробовал я его и сам… Сперва показался… странным. А после распробовал, так теперь только им и смачиваю любое мясо, — отвечал герцог, показывая собственным примером, как именно он это делает.
Одна из увесистых котлет была погружена фаворитом в соус, а после он с явным удовольствием откусил именно ту часть, что вся окрасилась от соуса в белый цвет. И даже закатил немного глаза от удовольствия.
Посмотрев на своего фаворита, государыня проделала ту же самую манипуляцию. И сперва даже слегка скривилась. Уж больно необычным был вкус у этого соуса. Да и вообще наличие соуса — это необычно. Ещё ладно, в уксус макнуть мясо, в горчицу там или хрен. Но таких соусов государыня ещё не едала.
— Годно… Вот как есть — годно! — сказала государыня и подвинула к себе ещё тарелку с нарезанной бужениной.
И давай макать да в рот класть мясо. В какой-то момент герцог даже подумал, что если сейчас императрица переест, начнёт маяться животом, то можно будет забыть про хорошее настроение государыни. Вот только это настроение помест у самодержицы лишь улучшалось.
А после принесли то, что было названо «сладкий хворост», конфеты с разным тестом [в то время конфетами могли называть и пирожные].
— Откель же такие яства? — откинувшись на спинку кресла, спросила государыня.
— Скажу, так вы, Ваше Величество, не поверите! — позволил себе усмехнуться герцог.
Однако строгий взгляд государыни сразу же заставил его раскрыть все тайны.
— В Петербурге открылась некая ресторация под вывеской «Астория». Это трактир, но такой, что там не зазорно побывать и дворянину. И открыл этот ресторан… — и всё-таки Бирон не смог удержаться от небольшой театральной паузы, — секунд-майор Измайловского полка Александр Лукич Норов.
Императрица громоподобно засмеялась.
— Этот пострел везде поспел! Экий лихой! И девку царственных кровей помять успевает, и службу государеву справить! Давай уже своего гвардейца! От Сашки Румянцева письмо пришло. Пущай Норов возгордится, что его помыслы об устройстве башкирских дел Румянцев приложил к договору! — смеясь, говорила государыня.
* * *
Я стоял пред государыней, этой грузной женщиной, которая развалилась на массивном кресле и даже не хотела передо мной являть величественный образ. Словно объевшаяся ко… Нет, ну такие сравнения нельзя позволять делать даже в уме.
И то, что государыня не стремилась явить свое свое могущество, возможно, даже к лучшему. В столовой теперь были только герцог, императрица и я. Так что со мной могли говорить более откровенно и прямолинейно. И в своих оценках обстановки я не ошибся. Разговор начался сразу так, что не до обиняков.
— Елизавете Петровне прекращай мягкие места выглаживать! — наигранно строго, хотя было видно, что у государыни настроение куда как более умиротворённое, говорила Анна Иоанновна.
От такой фразы, что сейчас мне высказали, можно было бы покраснеть даже и гвардейцу. Чего там, даже анекдотичный мифический поручик Ржевский засмущался бы. Всё-таки речь шла не о какой-то девке, а о цесаревне. Впрочем, если государыня знает хоть какие-то подробности того, как и чем мы занимались с Лизой, то получается, что это императрица использует ещё мягкие формулировки.
— Чего молчать ты? — строго спросил герцог. — Ея вельичество спрашивать.
— Так точно, Ваше Императорское Величество. Есть — не выглаживать мягкие места Её Высочества Елизаветы Петровны, — строго, по-армейски сказал я.
Анекдот… Вот как есть. Чувствую себя сейчас каким-то персонажем из пошлого анекдота. Не сказать, что ощущения эти мне нравятся.
— Ты, гвардеец, не кричи. Слышу я тебя хорошо. И ты услышь свою императрицу! — чуть поморщившись от моего громкого, будто на плацу, ответа, говорила государыня. — Будет у тебя всё так, как пообещал герцог. Богатым испомещённым мужем станешь. Но должен ты сослужить службу государству своему.
Сказала этаким уставшим голосом. Слова стоили государыне, казалось, невероятного труда — всего лишь для минутного разговора. Она посмотрела на герцога, и уже Бирон, на немецком языке, озвучил условия:
— Анна Леопольдовна о многом не узнает. Иначе вы не сможете расположить к себе юную особу. Елизавета Петровна будет на время отлучена от двора и Петербурга. И не ищите с ней встречи. Вы же, Александр Лукич, уговорите Анну Леопольдовну уже по весне, аккурат после Великого поста и Пасхи, венчаться с Антоном Брауншвейгским. Результата, согласия Анны, от вас ждём в ближайшее время, до отбытия вашего на войну и до венчания вашего с девицей Менгден, — объявил мне условия герцог.
Наверное, если бы я был тем самым парнишкой двадцати лет от роду, в теле которого нахожусь, то сейчас мог бы даже взбунтоваться. Как же так — предавать свою любовь? Побуждать Анну Леопольдовну, чей поцелуй так запомнился и так многое будил в душе, выйти замуж? И, что характерно, ведь подобная реакция могла бы вспыхнуть даже в том случае, если бы и любви никакой к Анне Леопольдовне не было. Такова молодость. Она бунташная, намного менее рациональная, чем зрелость.
Она эту самую рациональность даже и презирает.
Вот только, пусть я уже и не столетний старик, но я и не двадцатилетний юноша. Эмоции, которые вдруг вспыхнули внутри меня, я тут же и потушил своей волей.
Допустим, что между нами с Анной Леопольдовной были бы какие-то серьёзные чувства. Что ж дальше? Жениться нам никто не позволит — это факт, это знает она, это знаю я. Бежать куда-нибудь? Допустим, в Америку? Никак невозможно! Ибо главная моя цель — это служение Отечеству.
Поэтому единственное, что остаётся, — это, конечно же, венчание Анны Леопольдовны с тем избранником, которого ей нашла тётушка-императрица. Может быть, ещё стоило поискать кого-то другого в женихи. Но осуществить подмену Антону Брауншвейгскому у меня нет ни возможности, ни времени.
С другой же стороны, если Анна Леопольдовна не будет любить своего мужа, но будет иметь от него детей, то тут и я смогу с ней быть. Это эгоистично, тем более, что я полностью и не уверен в том, что мне это нужно, хотя она, конечно, и вспоминается, и грезится мне… Но кто говорит о том, что я — высокоморальный человек? Тем более, что близость с Анной Леопольдовной — это не только приятно и желанно. Это еще и полезно при решении многих задач.
— Я сделаю всё, что от меня зависит, во имя трона российского! — сказал я, а потом набрался наглости и продолжил: — Могу ли я вас, Ваше Императорское Величество, и вас, Ваша Светлость, пригласить на свою свадьбу?
  
— Ха! Ха-ха-ха! — словно охрипшая пожилая кобыла, заржала императрица.
Ну, тут уж я не мог в мыслях не сравнить.
Ей вторил и герцог. Ну, а я, как по легенде заведено, «имел вид лихой и придурковатый», на самом деле смеясь над этими двумя людьми, дорвавшимися до власти, но только сейчас набравшимися определённого опыта и научившимися хоть как-то управлять великим государством.