Хождение Джоэниса. Оптимальный вариант

– Да ну?! – изумился толстяк. – Пью за вас, сэр! Я уважаю людей, которые сами куют свое счастье.
– Вы на что намекаете? – холодно спросил Джеймисон.
Воцарилось зловещее молчание. Но звонкий девичий смех разрядил обстановку.
Мужчины уставились на девушку. Джеймисон нахмурился. Похоже, он задумался, что послужило причиной такого неуместного легкомыслия. Потом он заметил, что дерганый англичанин закинул руку за спину и опустил ладонь на рукоять длинного ножа, висящего в белых кожаных ножнах между худыми лопатками парня.
  
– Что, сынок, зуд одолел? – со смертоносным спокойствием поинтересовался Джеймисон.
– Если одолеет, я вам сообщу, – сверкнул глазами парень. – И еще: меня зовут не «сынок», а Билли Бантервиль. Вот кто я такой и кем собираюсь быть, а любой, кто вздумает утверждать обратное, – грязный лжец, и я ему с удовольствием оторву голову… оторву голову… оторву голову… О господи, с меня сползает кожа, что случилось с моей кожей, кто поджег мои нервы, почему мой мозг кипит?! Ох, мне плохо, сердце, мое сердце!
Толстяк посмотрел на араба и незаметно кивнул. Араб достал из плоского черного кожаного чемоданчика, набитого пластиковыми ампулами с бесцветной жидкостью, шприц для подкожных инъекций и умело сделал парню укол. Билли Бантервиль заулыбался и развалился в кресле, словно марионетка, у которой отпустили нитки. Его зрачки настолько расширились, что радужка совершенно исчезла, а на худом, костлявом лице появилось выражение неописуемого счастья. Мгновение спустя он исчез.
– Скатертью дорога, – заметил Джеймисон, до этого момента молча наблюдавший за происходящим. – Зачем вам вообще понадобилось тащить с собой такого типчика?
– Он бывает полезен, – сказал толстяк.
Девушка тем временем взяла себя в руки.
– В том-то и дело, – сказала она. – Каждый из нас бывает полезен. У каждого есть нечто, необходимое остальным. Можете считать нас единой сущностью.
– Ясно, – кивнул Джеймисон, хотя на самом деле ничего не понял. – То есть каждый из вас незаменим.
– Вовсе нет, – покачала головой девушка. – Как раз наоборот. Каждый из нас постоянно боится, что его заменят. Потому мы и стараемся постоянно держаться вместе, чтобы избежать внезапной и преждевременной замены.
– Чего-то я не понимаю, – пожал плечами Джеймисон, хотя на этот раз все понял. Он подождал, пока не стало ясно, что присутствующие не намерены развивать данную тему, и снова пожал плечами. Ему вдруг стало не по себе от этого жутковатого молчания. – Полагаю, вы хотите перейти к делу? – поинтересовался он.
– Если это вас не затруднит, – вежливо сказал высокий араб.
– Не затруднит, – сказал Джеймисон. Араб внушал ему беспокойство. Вся эта компания внушала ему беспокойство. Вся, кроме девушки. Насчет нее у Джеймисона появились некоторые идеи и некоторые планы.
В пятидесяти ярдах от дома Джеймисона тщательно расчищенный участок заканчивался, и сразу за ним стеной вставали джунгли – зеленый лабиринт, бесконечное количество наугад соединенных плоскостей, бесконечно уходящих к некоему невообразимому центру. Джунгли были бесконечным повторением, бесконечным хождением по кругу, бесконечным безысходным отчаянием.
У границы джунглей стояли два человека. Хотя они и находились у самого края леса, заметить их было невозможно. Один из них – коренастый, крепко сбитый – был местным жителем; судя по зелено-коричневой головной повязке – малайцем. У него был задумчивый, грустный и напряженный взгляд.
Его товарищ был европейцем – высокий, сильно загорелый мужчина лет тридцати, довольно красивый, одетый в желтую рясу буддийского монаха. На фоне буйства окружающих джунглей странное несоответствие его внешности и одежды как-то скрадывалось.
Европеец сидел на земле, скрестив ноги и не глядя на расчищенный участок. Он пребывал в состоянии предельной расслабленности. Казалось, что его серые глаза смотрят внутрь.
Вскоре малаец сообщил:
– Туан, этот человек, Джеймисон, вошел в дом.
– Хорошо, – откликнулся европеец.
– Теперь он вернулся на веранду. Он принес какой-то предмет, завернутый в мешковину. Предмет небольшой – примерно с четверть головы слоненка.
Европеец не ответил.
– Теперь он развернул мешковину. Внутри оказался какой-то металлический предмет сложной формы.
Европеец кивнул.
– Они столпились вокруг этого предмета, – продолжал малаец. – Они довольны, они улыбаются. Нет, довольны не все. У араба на лице странное выражение. Его нельзя назвать неудовольствием, но я затрудняюсь описать это чувство. А, понял! Арабу известно нечто такое, о чем другие не знают. Этот человек считает, что владеет какой-то тайной, которая дает ему преимущество перед остальными.
– Тем хуже для него, – пробормотал европеец. – Остальных хранит их неведение. А этого человека подвергает опасности его чрезмерная понятливость.
– Ты это предвидел, Туан?
– Я читаю то, что написано, – произнес европеец. – Возможность читать – мое проклятие.
Малаец вздрогнул, очарованный и испуганный одновременно. Его переполняла жалость к этому легко уязвимому человеку с его необычным даром.
Европеец произнес:
– Теперь металлический предмет находится в руках у толстяка. Толстяк дает Джеймисону деньги.
– Туан, но ведь ты даже не взглянул в их сторону!
– И все же я это вижу.
Малаец встряхнулся, словно пес, выбравшийся из воды. Этот кроткий белый человек – его друг – обладал огромной силой, но и сам был жертвой еще большей силы. Нет, лучше об этом не думать. У него самого судьба иная, и благодарение богу, что он распорядился именно так.
– Теперь они вошли в дом, – сказал малаец. – Ты об этом знаешь, Туан?
– Знаю. Я не могу не знать.
– И ты знаешь, что они делают в доме?
– И этого я тоже не могу избежать.
– Скажи мне только то, что я должен услышать! – попросил малаец.
– Это я тебе и говорю, – сказал европеец. Потом, не глядя на малайца, он произнес: – Ты должен покинуть меня, покинуть эти места. Ты должен уехать на другой остров, жениться, завести свое дело.
– Нет, Туан. Мы с тобой идем в одной упряжке. Этого не изменить. Я знаю.
– И я. Но иногда я надеюсь, что ошибусь хоть раз. Я дорого бы дал за возможность ошибиться.
– Это тебе не свойственно.
– Возможно. Но все же я надеюсь. – Европеец пожал плечами. – Теперь толстяк положил металлический предмет в черную кожаную сумку. Все улыбаются и жмут друг другу руки. В воздухе пахнет убийством. Нам пора уходить.
– А они не ускользнут от нас?
– Это уже не важно. Конец известен. А мы можем пойти, поесть и лечь спать.
– А потом?
Европеец устало покачал головой.
– Тебе не нужно об этом знать. Пойдем.
Они двинулись в глубь джунглей. Малаец крался с бесшумной грацией тигра. Европеец скользил за ним, словно призрак.
  
70
 
Если бы кто-то пошел по узкой тропинке, петляющей через джунгли, то на расстоянии мили от дома Джеймисона этот кто-то обнаружил бы местное селение, именуемое Омандрик. На первый взгляд оно казалось обычной тамильской деревней, ничем не отличающейся от сотни таких же деревень, рассевшихся на сваях вдоль берегов реки Семил – ленивого потока, которому, казалось, едва хватало сил нести свои темные воды через опаленную солнцем страну к отдаленному Восточно-Яванскому морю – мелкому и кишащему рифами.
Но внимательный наблюдатель, осмотрев деревню, заметил бы мелкие, но несомненные детали, свидетельствующие об упадке: соломенные крыши на многих хижинах были разворошены ветром, плантации таро заросли сорняками, на берегу валялись лодки с рассохшимися днищами. Наблюдатель также мог бы заметить черные тени, снующие между хижинами – расплодившиеся крысы настолько обнаглели, что бегали по заброшенным садам средь бела дня. Эта деталь нагляднее любой другой свидетельствовала об апатии, охватившей жителей деревни, об их усталости и упадке духа. Бытующая на побережье пословица утверждала, что если крысы начинают бегать средь бела дня, то, значит, боги отвернулись от этой земли.