Хождение Джоэниса. Оптимальный вариант

– Но мы не можем почувствовать вкус пищи, пока не съедим что-нибудь сами, – сказал Эдди.
– Не нуди, – огрызнулся Винс. – Я буду чувствовать вкус за всех.
Мишкин решил, что стоит рискнуть и подать голос.
– Прошу прощения, Винс…
– Для вас – мистер Пальотелли! – оборвал его Винс.
– Я только хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что я являюсь формой разумной жизни, а там, откуда я прибыл, разумные существа не едят друг друга, разве что в чрезвычайных обстоятельствах.
  
– Вы что, будете меня манерам учить? – возмутился Винс. – Да кто вы такой, чтобы делать мне замечания? Между прочим, вы напали первым.
– Да, но я тогда еще не знал, что вы разумны.
– Вы что, собрались тут валять дурака? Я – разумный? Да я даже школу не окончил! После смерти папеньки мне пришлось работать по двенадцать часов в день продавцом в магазине, чтобы прокормить малышню. Но у меня по крайней мере хватает ума понять, что умом я не блещу.
– А мне кажется, что вы разговариваете весьма разумно, – попытался подлизаться к собеседнику Мишкин.
– Ну, естественно, мне присуща природная проницательность. Возможно, я ничуть не глупее всех прочих червяков-эмигрантов, которые не сумели получить образование. Но вот те, кто сумел…
– Польза формального образования зачастую переоценивается, – позволил себе заметить Мишкин.
– Не знаю, не знаю, – проворчал Винс. – Но как без него пробить себе дорогу в жизни?
– Да, это действительно трудновато, – признал Мишкин.
– Вы, может, будете смеяться, но чего бы мне действительно хотелось, так это научиться играть на скрипке. Смешно, да?
– Вовсе нет, – возразил Мишкин.
– Вы можете себе представить меня, большого глупого Винса Пальотелли, играющего первую скрипку в «Аиде»?
– А почему бы нет? – сказал Мишкин. – Вы вполне можете обладать талантом.
– Когда-то я мечтал об этом, – признался Винс. – Потом жизнь стала полна ответственностью, и я сменил прозрачную вуаль мечты на грубую серую одежду… э-э…
– Заботы о хлебе насущном? – предположил Мишкин.
– Долга? – спросил Чико.
– Ответственности? – подсказал робот.
– Нет, это все не то, – отмахнулся Винс. – Необразованный дурень вроде меня не должен связываться с параллельными построениями.
– Возможно, вам стоит изменить ключевое слово, – предложил робот. – Что-нибудь вроде: «Сменил вуаль поэзии на грубые мирские одежды».
Винс сердито взглянул на робота, потом поинтересовался у Мишкина:
– Это что за умник?
– Это СНОС-робот, – объяснил Мишкин. – Только его прислали не на ту планету.
– Ну так скажи ему, чтобы он следил за своим языком. Я не позволю, чтобы какой-то дурацкий робот разговаривал со мной подобным образом.
– Прошу прощения, сэр, – быстро сказал робот.
– Ладно, замяли. Полагаю, я не стану вас есть. Но на вашем месте я бы был начеку. Не все тут такие мягкосердечные и доверчивые, как я. Другие жители этого леса сожрут тебя, как только на тебя посмотрят. Или, скорее, сначала сожрут, а потом посмотрят, потому что чего на тебя смотреть?
– А чего нам следует опасаться особенно? – спросил Мишкин.
– Особенно? Да всего, – откликнулся Винс.
  
8
 
Мишкин и робот поблагодарили доброго червяка, вежливо кивнули его невоспитанным братьям и двинулись через лес – похоже, другого пути просто не было. Сначала путешественники шли медленно, потом прибавили шагу. Они по-прежнему чувствовали, что смертельная опасность дышит им в затылок и хрипло кашляет за спиной. Робот сказал об этом вслух, но Мишкин не обратил внимания на его слова.
Они прошли мимо группы огромных растений. Янтарные глаза деревьев из-под полуприкрытых зеленых век исподтишка следили за путниками.
– Ну и странная же парочка, – заметил большой вяз.
– Я полагаю, это оптические иллюзии, – сказал дуб. – Особенно вон та металлическая штука.
– Ох, бедная моя головушка! – заныла плакучая ива. – Ну и ночка выдалась! Вы только послушайте…
Мишкин и робот все больше углублялись в омуты тьмы, где среди слабых испарений еще жили былые остатки великолепия древесного мира, смутные, подобные призракам воспоминания прошлого. В священных лучах неясного сияния, сползавшего по ветвям плачущих деревьев, сквозил дух умирания.
– Ну и мрачное же местечко! – сказал Мишкин.
– Меня подобная чепуха не волнует, – заявил робот. – Мы, роботы, склонны к отсутствию эмоциональности. Однако в нас встроена способность к сопереживанию, следовательно, мы можем разделять чувства другого, а это то же самое, как чувствовать самому…
– Тсс! – шикнул Мишкин.
– А потому я склонен согласиться с тобой. Здесь очень мрачное место. Как раз подходит для привидений.
Робот был существом добросердечным, а вовсе не такой бездушной железякой, как можно было предположить, исходя из его внешности. Много лет спустя, когда он уже стал красным от ржавчины, а конечности его покрылись трещинами из-за усталости металла, он рассказывал о Мишкине другим, молодым роботам:
– Он был человеком тихим, спокойным, на первый взгляд даже немного глуповатым. Однако в нем существовала некая прямота и способность мириться с обстоятельствами – очень приятные качества. Одним словом, это был настоящий человек. Подобных нам уже не встретить.
– Да, дедушка, конечно, – соглашались роботята, а отойдя, хихикали себе под нос. Молодые роботы были блестящими, подвижными, остроумными и считали себя первыми по-настоящему современными роботами. Им и в голову не приходило, что были роботы и до них и будут после них. А если бы им сказали, что наступит день, когда их отправят на склад вместе с другим ненужным хламом и устаревшими товарами, они бы померли со смеху. Так уж мыслят молодые роботы, и ни одному программисту не под силу это изменить.
Но пока что все это оставалось делом отдаленного будущего. А тем временем робот и Мишкин вместе шли через лес. Оба они были напичканы множеством знаний, но здесь все их знания никуда не годились. Возможно, именно тогда Мишкин пришел к своей великой догадке – что знания никогда не удается применить для своей пользы. Всегда оказывается, что вам нужны какие-то другие знания, и умный человек строит свою жизнь на знании того, что его знания бесполезны.
Мишкина беспокоили мысли об опасности. Он хотел, столкнувшись с опасностью, поступать правильно. Но он не знал, какие действия будут здесь уместными, и это его сильно беспокоило. Сильнее смерти Мишкин боялся показаться смешным.
– Слушай, – сказал он роботу, – нам надо пошевелить мозгами. Мы в любое мгновение можем встретиться с опасностью, а до сих пор не решили, как следует с ней управляться.
– У тебя есть какие-нибудь предложения? – поинтересовался робот.
– Мы можем бросить монетку.
– Это – явственное проявление фатализма, – назидательно изрек робот, – прямо противоречащее научному подходу к жизни, который мы с тобой представляем. Поставить себя в зависимость от воли случая – и это после того, как мы уже проделали такой путь? Нет, это немыслимо.
– Мне и самому не очень нравится, – признал Мишкин, – но мне кажется, ты не станешь возражать, что отсутствие плана действий может очень плохо закончиться.
– Возможно. Однако стоит попробовать принимать решение в каждом конкретном случае, исходя из обстоятельств, – предположил робот.
– А у нас будет на это время? – спросил Мишкин.
– Сейчас узнаем.
Мишкин посмотрел вперед и увидел нечто плоское, тонкое и широкое – простыня, да и только. Эта самая мышино-серая простыня парила в трех футах над землей и направлялась прямехонько к ним – похоже, подобное поведение становилось традицией местных жителей.
  
– Как, по-твоему, что нам следует делать? – спросил Мишкин.
– Чтоб я лопнул, если знаю, – ответил робот. – Я собирался спросить об этом тебя.
– Похоже, удрать от этой штуки мы не сумеем.
– А мне кажется, что неподвижность нам тут тоже не поможет, – сказал робот.