Крестоносец. Византия (СИ)

А дальше переключаюсь на Пьера. Вражеский клинок оставил кровавую борозду на его левой щеке. При ближайшем осмотре выясняется, что рана сквозная, в прореху высовывается язык парня, и я принялся штопать Пьера, пообещав, что шрам со временем будет почти не виден. А то уж очень парень распереживался, что на всю жизнь останется уродом. Хотя кто его знает, я же по образованию не хирург, тут буквально на ходу приходится приобретать соответствующие навыки. Но всё же надеюсь, что шрам и впрямь будет не очень сильно заметен. 
Роланд тем временем решил связать пленнику руки за спиной. Бросил того на землю, и в этот момент с головы половца слетел шлем, из-под которого выпросталась длинная, ниже пояса, светлая коса. Да это ж баба! 
Именно это и воскликнули все, кто был свидетелем этого процесса, Отон даже перекрестился. А половчанка вырвалась из рук опешившего Роланда и встала напротив, раскрасневшись от гнева и сверкая большими синими глазами, а грудь её, хоть и, как я понял, стянутая, высоко вздымалась, отчего стало ясно, что это точно женщина. 
— Не трогай меня! — выпалила она на почти чистейшем средневековом французском. 
Тут удивление всех стало ещё больше. 
— Ты знаешь французский? — спросил подошедший Людовик. 
Ему с Конрадом всё же довелось порядком помахать мечами, но, к счастью, серьёзных ран они не получили, елси не считать порез на запястье Людовика, на котормо белела тугая повязка. И потому оба монарха были настроены сравнительно благодушно
— Да, знаю, — насупившись, ответила пленница. 
— Откуда же? 
— Моя мать была женой французского рыцаря, который поступил в наёмники в Византию и был отправлен в пограничную крепость. Однако по дороге был убит в бою с половцами, а его вдова — моя мать — попала в плен и стала женой половецкого хана Тугоркана. А потом родила меня. И научила меня немного говорить на своём родном языке. 
— Любопытная история, — покачал головой король. — Как тебя звать?
— Илга. 
— Илга, — задумчиво повторил монарх. — Но почему ты выбрала путь воина? Удел женщин — рожать детей и варить еду своему мужчине. 
Хм, что-то как-то вовремя наш Людовик забыл про отряд шевальерез под командованием герцогини Бургундской.
— Все сыновья отца погибли, — глухо произнесла она. — Я же старшая из троих сестёр, и решила стать воином, чтобы помогать отцу. 
— А где он сейчас, твой отец?
— Был с нами, но его ранили, а больше я его не видела. 
— Может быть, Господь и сохранит ему жизнь, — сказал Людовик. — А ты, Илга, отныне собственность вот этого рыцаря, который взял тебя в плен, — он указал на Роланда. — Теперь он вправе решать твою судьбу. 
Я поглядел на немного растерянное в первый миг, но затем ставшее довольным лицо товарища. Тот поклонился королю и с каким-то скрытым вожделением во взгляде посмотрел на смотрящую себе под ноги пленницу, затем повернул её спиной к себе и стал связывать за спиной девушки руки. Тем временем подъехавшие к нашему королю и кайзеру, рассыпавшимся в благодарностях, князь Владислав, князь Отик, принц Болеслав и Борис Коломанович стали выяснять у августейших особ подробности случившегося, а заодно сами поведали, как сумели так удачно прийти на выручку. Если по-простому, то четыре высочайшие особы вчера неслабо набухались, встали поздно, и на охоту выехали с большим опозданием. Единственным исключением был увязавшийся с нами пан Свино́ух. По совету Бориса Коломановича, хорошо знающего эти места, его славянские друзья взяли с собой много воинов в полном вооружении, да и сам он прихватил свою дружину. Проехав по нашим следам, они увидели скакавшего навстречу всадника. Это был сопровождавший армию провансальский трубадур Жоффре Рюдель сеньор де Блай. Он тоже поехал на охоту с королём и кайзером, но мыслями был далёк от неё. Уж больно его задел громкий успех братьев де Аргуэльяс, ещё с Венгрии он пытался придумать, как ему сравняться с «Семью Самоцветами», а ещё лучше превзойти их. Погружённый в эти раздумья, он отстал от охоты и не был замечен половцами, зато сам прекрасно видел нападение из леса. Защищённый только суконным кафтаном, а из оружия имея лишь меч и рогатину, трубадур не стал включать режим «слабоумие и отвага», за что я ему крайне благодарен, и поскакал за подмогой, на наше счастье встретив славянских и венгерских охотников, которых и позвал на помощь. За это трубадур получил от Людовика золотую заколку с королевского плаща, украшенную самоцветами. 
 
Дальше шоу с раздачей ништяков продолжилось. Эрих, Пьер и Ульрих получили… по перстню! Ну и слава Силе, не одним же нам с Роландом их носить! Это у оруженосцев свободных пальцев ещё много. Ребята, кстати, очень загордились первыми «боевыми наградами», да ещё с рук царственных особ, у которых каждый раз взамен подаренных перстней на пальцах вскоре появлялись новые. Хотя, как по мне, практичнее было бы взять землицей. 
А вот мы с Роландом удостоились пожалований посерьёзнее. Наш король снял со своей шеи и повесил на мою украшенную драгоценными камнями золотую цепь. Любой «новый русский» девяностых удавился бы от зависти, глядя на такую цепуру! Надеюсь, её надо таскать не постоянно, а только по особым случаям? На Людовике я видел её всего раза три или четыре. Роланду кайзер вручил снятый с себя расшитый золотом пояс, на котором почему-то была не одна пряжка, а аж тридцать три! 
Вспомнилась прочитанная книга Гумилёва, где была приведена надпись на могиле какого-то древнего степного воителя: «Моя геройская доблесть! Мой золотой пояс с тридцатью пряжками! Среди врагов убил я тридцать героев!». Интересно, пряжки на поясе Конрада тоже что-то означают? 
Поинтересовавшись этим вопросом у оказавшегося рядом епископа Оттона, с сожалением рассматривавшего свой боевой посох, довольно сильно порубленный половецкими саблями, я узнал, что не ошибся — пряжки и правда были напоминанием о победах кайзера. Однако! Это похоже на то, как много веков позже монарх снимал с себя орден и награждал отличившегося героя. Когда я сообщил уже надевшему пояс Роланду о том, что узнал (понятно, без упоминаний происходившего в будущем), мой друг просто расцвёл.
Привязав наших мертвецов к лошадям, чтобы в лагере похоронить их по христианскому обычаю, мы двинулись было в обратный путь, как неожиданно впереди послышался треск, сопровождаемый ругательствами на трёх языках и, ломая молодую поросль, на поляну выбрался пан Карел Свино́ух из Свино́ухова, одной рукой прорубавший заросли мечом, а другой тащивший в поводу свою лошадь. К ней было пристроено что-то, похожее на волокушу из связанных жердей, на которой лежала туша кабана рекордных размеров. Вот это реально вепрь! И как только пан Свино́ух с ним справился?! 
— Ну и тяжесть! — вложив меч в ножны, произнёс на латыни Карел. — Хорошо, что я вас встретил. 
И, удивлённо оглядев нас, перепачканных своей и чужой кровью, поинтересовался:
— А что это у вас тут было?
Первым заржал кайзер, его поддержал король, через пару секунд, невзирая на некий трагизм ситуации, смеялись уже все, включая чешского князя и сюзерена самого Свино́уха. Земан только удивлённо хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит.
Наконец, когда все отсмеялись, и оломоуцкий князь представил Карела высокому обществу, Конрад заявил, обращаясь к Людовику:
— Мой дорогой французский брат, надеюсь, вы не будете возражать против объявления королём этой охоты риттера Карла фон Свино́ух? Ведь он единственный может похвастать трофеем, достойным охотника.
— Дорогой брат, я полностью согласен, — заулыбался Людовик. — Шевалье де Свино́ух безусловно заслужил этот титул!
От других присутствующих возражений не последовало, и Карел был единодушно признан королём охоты. Выглядел он растерянно. С одной стороны, стать королём королевской охоты — большая честь для простого земана из Моравии. А с другой, он начал понимать, что, увлёкшись погоней за кабаном, пропустил самое интересное.
Конечно, ему объяснили, что к чему, и он опечалился, что ему не довелось принять участия в битве.