Мятежник (СИ)

От его рассказа у меня замирало сердце. Так красочно возникали образы в моей голове, так ярко и живо представлялись события, что я переживала их вместе с ним.
— Почуяв неладное, мы дали дёру. Сбежали из города и попытались укрыться в лесу. Покидая комнату гарема, я помню, как увидел мальчишку, спрятавшегося в узком проёме стены. Это был Илай, единственный сын моей покойной жены, который родился у неё в период моего… пребывания.
  
Эолис невольно ответил на мой вопрос, который я в пылу любопытства задавала Йохану. Вернее, не ответил, потому что сам не знал. Илай был именно тем ребёнком, про которого тхаэлец сказал однажды «кто полюбил, тот и отец».
— Я схватил Илая за шкирку и потащил с собой, поскольку он тоже был под подозрением, — продолжал командир. — Илай цеплялся за меня, как репейник, плакал и замедлял мой шаг, но я не мог его бросить. Каратели поймали бы нас, мы были слишком медлительны, однако мне опять повезло: я снова встретил дриаду. Не ту, которая брала у нас деньги, другую. Молодую и дерзкую. Её звали Фиона, именно её отправили выполнять наше задание. Она укрыла нас в лесу, помогла затаиться, дала нам денег из своего кармана и показала место, где мы могли пару дней переждать.
— Вы спаслись все вместе? — с надеждой на хороший исход, спросила я. — Всем гаремом?
— Увы, нет, — Эолис помрачнел, и фиалки его глаз потемнели до цвета грозовой тучи. — Не все были такими удачливыми. Половину перебили на месте, остальных поймали и замучили на допросах. Двоим удалось покинуть страну.
Неожиданно дроу улыбнулся, и эта улыбка украсила его особенно сильно.
— И вот я здесь, — почти весело сказал он, описав рукой дугу. — Ну как? Не боишься теперь такого соседа?
— Нет, — робко улыбнулась я и повела плечом. — Напротив.
— Напротив? — пепельные брови взлетели вверх.
— Ой, ну то есть… — замялась, виня дурман в моей излишней храбрости. — Ты стал мне… понятнее.
История его жизни пробудила во мне сострадание. Он больше не казался неприступной крепостью, скорее раненым зверем, ищущим защиты и справедливости. В его глазах плескалась буря, в которой я тонула, теряя остатки самообладания. Хотелось прикоснуться. Потрогать его красивое лицо, пропустить волосы сквозь пальцы.
Странное желание.
Иррациональное.
Запретное.
Он наклонился ко мне немного, потом ещё, и вот уже между нами не осталось ни пяди свободного пространства. Его дыхание, пахнущее пряными травами, смешивалось с моим. Я чувствовала, как бешено колотится моё сердце, как дрожат кончики пальцев. Как хмель всё ещё притупляет стыд.
Его взгляд — фиалковый шторм, несущий меня прямиком на рифы. Он посмотрел в глаза пристально-пристально и произнёс хрипловатым шёпотом:
— Тогда, пожалуй, пора отправляться спать. Отбой был давно, довольно на сегодня пьяных разговоров.
А затем отстранился, полоснув моё сердце острым чувством разочарования.
  
Глава 16
 
Сперва обоняния коснулся пряный запах, заполнивший комнату, и только потом сознание прояснилось и я открыла глаза.
У командира была странная манера сбегать из дома раньше моего пробуждения, оставив на столе поднос с завтраком. Сегодня он принёс ломоть пушистого хлеба, воздушный козий сыр, глиняную крынку, из которой тянулся тонкий змеистый дымок, и несколько полосок вяленого мяса.
Присев на лежанке, я сладко потянулась и не сразу заметила, что камиза сбилась во время сна, оголив плечо и грудь. Воздух холодил кожу, завязки небрежно болтались, из разреза выглядывал розовый сосок. В какой момент это произошло и лицезрел ли это дроу — оставалось только гадать. Спешно расправив одежду, я смутилась, почувствовав себя распутницей. Не столько из-за провокационного вида, сколько из-за фантазий, что роились в моей голове.
Я ведь мечтала о поцелуе.
О близком дыхании едва знакомого эльфа, — персоны нон-грата в этой стране — о его руках, о прикосновении. Такие мысли не должны возникать у благопристойной эльфийки.
Тем более замужней.
И нет, не стоит списывать фривольные мысли на действие дурман-грибов. Я была способна держать себя в узде, но при необходимости прикрываться своим состоянием.
Сейчас хмель больше не имел надо мной власти.
Пожалуй, вчерашний вечер открыл мне неприглядную сторону самой себя. Познакомил с тёмными закоулками собственной души. Я считала себя эталоном верности. Мне не составляло труда принимать восхищение других мужчин с достоинством, присущем замужней даме, с холодной чопорностью демонстрировать неприступность. Даже откровенные танцы в доме у канцлера не тронули меня. Я чувствовала смятение и растерянность, поскольку не знала, как дипломатично прекратить представление, однако тот спектакль не задел струны моей души, не взбудоражил кровь.
Близкое соседство Эолиса наталкивало на нечестивые мысли. Что самое странное — лишённые стыда. Вчера, опьянённая фимиамом его откровения, я жаждала поцелуя и абсолютно точно ответила бы на него. Выходит я, Гвилисс Торальфин, со всем своим хвалёным воспитанием и происхождением могу допустить мысль об адюльтере…
Не от того ли в своё время вольмондская беллетристика так захватила моё внимание? Не потому ли без зазрения совести я позволяла себе влюбляться в вымышленных героев, в то время как рядом мой муж спал безмятежным сном?
Подойдя к подносу, я вдохнула аромат травяного чая. Он показался мне глотком свежего воздуха после душной исповеди. Взяв в руки глиняную крынку, ощутила тепло, исходящее от нее, и представила будто сам Эолис согревал мои озябшие пальцы.
Медленно смакуя чай, я знакомилась с собой.
Слова и действия контролировать можно, мысли — нет. Их впору только ловить, как птицу, и запирать в клетке. Я не могла не думать о фиалковых глазах, антрацитовой коже, испещрённой шрамами спине и хриплом шепоте, но была способна запереть наглухо дверь в комнату, где обитали мои фантазии. Возвести крепость из долга и приличий, ощетиниться шипами верности, дабы ни единая крамольная мысль не смела просочиться наружу.
Хлеб, сыр и мясо остались нетронутыми, аппетит пропал. Переодевшись в рабочий наряд, я вышла из дома и направилась по привычной дороге к теплицам.
Работы уже шли вовсю. Школьники корпели над заданием, воины лупцевали тренировочные манекены, маги-иллюзионисты колдовали возле медных подносов, служащих зеркалами. Сегодня они меняли внешность друг друга. Превращали в женщин, рисовали бородавки и шрамы, преображали до неузнаваемости лица, меняли одежду или обращали в древних стариков.
— Держи дольше, — негодовал учитель. — Создать иллюзию легко, сложно удержать.
Действительно ученики тряслись от напряжения, смотрели в зеркала не моргая, но долго управлять мороком не могли.
— Эм… девушка… кхм… госпожа… — учитель пощёлкал пальцами, не зная, как правильно ко мне обратиться. — Не затруднит вас… тебя… подойти к нам?
— Гвилисс, — поклонилась я, поравнявшись с ним. — Можете звать меня просто Гвилисс.
— О, благодарю, Гвилисс, — иллюзионист вернул мне поклон. — Меня зовут Аякс, я маг-иллюзионист и преподаватель этих оболтусов, — кивнул на подопечных. — У тебя необычная внешность. Моим ученикам было бы полезно попробовать… кхм… нестандартный случай. Ты сможешь помочь нам? Ничего особенного делать не нужно, только стоять и улыбаться. Или не улыбаться.
— Я бы с радостью, — взглянув на теплицу мне вдруг стало неловко. — Но, боюсь, меня ждёт работа. Без разрешения я не могу…
— Понял-понял, — остановил Аякс мою речь. — Ты же подопечная Йохана, верно? Я сейчас же подойду к нему и попрошу освободить тебя.
  
Тхаэлец возражений не имел. Он был занят налаживанием климата и проверкой циркуляции воздуха, поэтому отмахнулся не глядя. Ему даже стало проще, не пришлось выдумывать мне задание или следить, чтобы не попортила урожай.
— Друг к другу мы привыкли, — пояснил учитель. — Чем детальнее иллюзионист представляет морок, тем лучше выходит. Однако, иногда требуется колдовать над незнакомцем и здесь возникают сложности. Сегодня мы как раз отрабатываем приём «искажение». Друг друга парни меняют отлично, но вот тебя… Это будет интересный эксперимент.