Все, способные держать оружие… Штурмфогель (сборник)
Год 1991
Игорь
13.06. 14 час. Ферма Клемма, пасека
– Тьфу на тебя, Верка, – сказал за окном дед, и я открыл глаза. – Жопу бы хоть прикрыла, валяешься как не знаю кто.
– Жопа как жопа, – сказала Вероника, – чего ее прикрывать? Была бы косая какая, тогда уж…
– Эх, не моя ты дочь, – вздохнул дед. – Так бы щас ремнем утянул…
– Да чего, дядь Вань, загораю, никого не трогаю. И вообще мокрое все.
Сверзились мы таки в речку, не миновали.
– Ну еще бы, таких пилотов, как ты, у нас в эскадрилье дроводелами звали. Ладно. Все тихо у вас?
– Тихо. Я собак спустила, если бы что…
– Видел я твоих кобелей: валяются под плетнем и мухи по ним пешком ходят. Дохи только шить из таких сторожей.
– Так нет же никого.
– Угу. Так вот нет, нет, а потом открываешь глаза: ангелы, ангелы… Он-то спит?
– Спит.
– Не сплю, – сказал я и сел. О-ох… Потянулся с хрустом и подошел к окну.
За окном было ярко, жарко, пахло горячей травой и медом. Гудели пчелы. На солнцепеке расстелен был выгоревший брезент, на брезенте в соломенной шляпе лежала Вероника. Смотреть на нее было одно удовольствие. Рядом, опираясь на какой-то столб, стоял дед и ехидно щурился.
– Отдохнул? – спросил он.
– Более-менее.
– Пчелки не покусали?
– Почти нет. На кой им дубленая шкура?
– Как сказать…
– Как у вас там дела?
– Нормально. Уладили. Следователь, конечно, очень удивился, что старый пердун уложил двух бандитов… он их, кстати, узнал. Есть такая группировка «Муромец» – так они из нее.
– О дьявол, – сказал я.
– Ты их знаешь?
– Знаю. Самое говно. Гитлерюгенд.
– И что теперь?
– Надо двигаться. А вам, наверное, стоит действительно нанять каких-нибудь пистолетчиков… хотя нужен-то им я.
– Чем ты их так зацепил?
– Да случайно копнул глубже, чем надо, – и вылезло дельце на триста миллионов. За такие деньги, сам понимаешь, и морду набить могут.
– Но как они тебя тут нашли?
– Черт его знает… через фарера, который меня подвез? Разве что… хотя…
Какая-то догадка у меня, кажется, возникла, но тут Вероника лениво поднялась и подошла к деду.
– Слушай, дядь Вань, – сказала она, – ты же все понимаешь, а?
– Да чего уж не понять. Только учти: Ольга уже матом тебя кроет, чего-то ты там не сделала.
– С Ольгой мы сочтемся… – В голосе ее прорезалась хрипотца. – Дай я тебя поцелую.
Она обвила шею деда руками и томно поцеловала в одну щеку, в другую…
– Хватит, Верка, хватит, – смеясь, отбивался дед.
– Ну, раз хватит… – Она шагнула назад, а я вдруг снова вернулся в тот миг, когда мы, цепляясь друг за друга и хохоча, выбрались из речки, повалились на песок и стали бешено целоваться. Дед что-то говорил, а она ему отвечала, я отступил от окна и запнулся взглядом за приемник – и чисто автоматически, не знаю зачем, включил его.
Эфир был полон Вагнером, все диапазоны содрогались от могучих аккордов, и с огромным трудом пробивалась сквозь них взволнованная дикторская речь. Массовые аресты, произведенные накануне… под лозунгами… призвали к невмешательству… однако армии государств… многочисленные жертвы… из стрелкового оружия и минометов, число убитых превысило… выступление рейхсминистра внутренних дел по телевидению только обострило… переход вооруженных сил на сторону восставшего… удерживают пока… к утру обозначились позиции… германские части, расположенные южнее… по неполным данным, на стороне народа выступают чешские, финские, болгарские, греческие… неопределенность относительно… покинув летние лагеря, движутся к Москве… перестрелка с применением реактивных… судьба до сих пор… ста танков сосредоточено в районе Кремля, кроме того, контролируется… толпами беженцев… растущие жертвы… чревато разрушением реактора, последствием чего могут стать…
Рядом со мной молча стояли дед и Вероника: дед неподвижно, как соляной столп, а Вероника слепыми непослушными пальцами пыталась застегнуть на груди комбинезон. Я тихонечко вышел из дому, снял с веревки высохшие клейды, оделся. Когда она успела постирать?.. Почему-то сдавило горло. Все было неправильно, все, кроме… Я взял себя в руки. Спокойно. Не сходи с ума. Не имеешь права сходить с ума. Не имеешь права…
Уже другой голос, сорванный, хриплый, выкрикивал: сограждане, настал решительный… чаша гнева… притеснения, невиданные за все годы существования… культурный и моральный кризис, полный тупик… расстреляв мирную демонстрацию, поставили себя вне закона… более трехсот человек… братья-солдаты, которые никогда… тем самым окончательно похоронил надежды… распространено обращение командующего Русским территориальным корпусом генерала… на защиту безоружных москвичей встали солдаты чешской бригады, их поддержали… потеряв несколько танков, отошли… запершись в Кремле, вряд ли могут рассчитывать… волна народного гнева сметет, как мусор… последний шанс, данный нам историей… только свободная, единая, независимая Россия… к оружию, граждане, к оружию, россияне!
– Эт-то но-омер… – протянул дед.
Я вдруг почувствовал, что меня колотит крупной внутренней дрожью. Такая – почти радостная – дрожь бывает при игре, когда надо делать последний ход – и ты знаешь его. В какой-то момент возникло чувство повторности происходящего, и в то же время по неведомо каким ассоциативным путям всплыло, как я читал, продираясь сквозь кошмарный почерк, повесть Фила Кропачека «Неистребимый». Несколько измятых, засаленных тетрадей я получил по почте через день после того, как Фил, надев парадную форму и все награды, которые у него были – немало, надо сказать, в том числе и Андрей Первозванный, – вышел на площадь перед Розовым дворцом, достал из кобуры «березин» и выстрелил себе в висок. Действие повести происходило в период Тувинской экспедиции – вот выдумали же, сволочи, название для войны: «экспедиция»! Мы посмеивались над этим и сочиняли анекдоты, но было противно, – так вот, у Фила в эти дни в продажу начинают поступать мясные консервы в банках, по форме напоминающих цинковые гробики… было там еще множество разных происшествий, комичных и кошмарных, и был главный герой, то ли чудак, то ли гений, – короче, в какой-то момент он начал понимать, что все происходящее сейчас с ним и вокруг него на самом деле всего лишь символы, аллегории того, что происходит вне нашего мира, в каком-то высшем, истинном мире… и вот, поняв это и разгадав значение аллегорий, он понимает, что следующее событие будет происходить с ним самим и что это должно быть что-то мерзкое: в числе прочего он должен будет изнасиловать и убить свою сестру, а к сестре у него очень сложные и какие-то взрывные чувства – и вот, чтобы избежать неизбежного, он вешается. Сестра же, придя, деловито вынимает его из петли и начинает оживлять: оказывается, это она навела на него «зов петли» – ей нужен был его труп, чтобы сделать зомби для каких-то своих целей. Она оживляет труп, но забывает вдруг одно заклинание, и мертвец насилует ее, а потом загрызает… а утром идет на призывной пункт и вербуется добровольцем, и вот он в Хем-Бедлыре, неуязвимый, оружие не берет его, и он страшно мучается этим, потом узнает, что есть шаман, знающий, что надо делать… Рукопись оборвана на полуслове. Фил запечатал ее в пакет и бросил в ящик, а сам переоделся в парадную форму, нацепил ордена и вышел на площадь перед Розовым дворцом…
– Дед, – сказал я, – мотоцикл ты мне дашь?
– Игореха, – не поворачиваясь ко мне, прошептал дед, – что же это делается, а? Ведь война, Игореха…
– Война не война, а все равно – подлое дело, очень подлое.
– Ты хоть понимаешь, что происходит?
– Мм… местами.
– Сказать можешь?
– Только самое тривиальное: империя распадается. Идет борьба за власть. Кто к кому присоединится: Россия к Сибири или наоборот. И прочее вокруг этого.
– А ты при чем?
– Воюю с террористами.
Я поймал на себе взгляд Вероники, повернулся к ней. Лицо ее посерело, глаза неподвижно смотрели на меня.