Любовники. Плоть

Палисадников со стороны улицы тоже не было, но между домами располагались зеленые пустыри, на которых паслись козы, копошились куры и играли голые грязные дети.
Приветствовавшая отряд толпа состояла в основном из мужчин; несколько подошедших в начале женщин вскоре удалились, послушные приказаниям мужей. Все женщины закрывали лица чадрой, а платья скрывали тело от плеч до земли. В стране пант-эльфов женщины явно считались низшими существами, несмотря на то, что единственным в городе идолом была гранитная статуя Великой Белой Матери.
  
Позже Стэгг узнал, что пант-эльфы почитали Колумбию, но дисийцы считали их еретиками. В теологии пант-эльфов каждая женщина являлась живым воплощением Колумбии и в силу этого – священным сосудом материнства. Но мужчины страны пант-эльфов ведали и то, что плоть слаба. И потому принимали все меры, чтобы у их женщин не было соблазна осквернить свою чистоту.
На них возлагались все возможные обязанности служанок и матерей, – и ничего кроме этого. А потому их следовало скрывать от чужих взглядов, а также от любого соблазна. Мужчины вступали с женами в половые сношения лишь для рождения детей, а во все другие типы отношений, социальные и семейные, – как можно меньше. Они были полигамными – в силу той теории, что полигамия есть лучшее средство для увеличения населения малочисленной народности.
Отделенные от мужчин и приговоренные к обществу друг друга, женщины часто становились лесбиянками. Мужчины даже их к тому поощряли, но они вынужденно ложились с мужчинами в постель, по крайней мере трижды в неделю, во исполнение священного брачного долга, как бы ни было это противно обоим. Итог – почти постоянная беременность.
Мужчин устраивало такое состояние. Как утверждала их ересь, беременная женщина ритуально нечиста. К ней не должно прикасаться никому, кроме других женщин или жрецов.
Пленников заперли в большом каменном здании. Женщины приносили им еду, но сначала Стэгга заставили надеть килт, чтобы его вид не шокировал женщин. Воины и горожане отпраздновали победу, как следует напившись.
Около девяти вечера они ворвались в камеру и вытащили Стэгга, Мэри Кейси и жриц на городскую площадь. Там стояла статуя Колумбии, а вокруг нее были разложены кучи дров. Из каждой кучи торчал вбитый в землю столб.
К каждому столбу привязали жрицу.
Стэгга и Мэри к столбам не привязывали, но заставили стоять и смотреть.
– Этих злых ведьм необходимо очистить огнем, – пояснил Раф. – Вот для чего мы привели сюда этих молодых женщин. Из милосердия. Понимаешь ли, те, что пали под ударом меча, погибли навеки, и их души обречены на вечные странствия. Но эти будут очищены огнем и отправятся в страну счастливых душ.
– Плохо то, – добавил он, – что в Хай-Квине нет священных медведей, потому что заблудших можно было бы скормить им. Чтобы ты знал, медведи – средство спасения не хуже огня.
А с тобой здесь ничего не случится. Тратить тебя на такой заштатный городишко… не слишком ли жирно? Отведем тебя в Фили, и там тобой займется правительство.
– Фили? Филадельфия – «город братской любви»? – Стэгг попытался пошутить – в последний раз за этот вечер.
Поднесли огонь, и начался ритуал очищения.
Минуту Стэгг смотрел, потом закрыл глаза. К счастью, ему не пришлось слышать воплей женщин, поскольку у них были заткнуты рты. У сжигаемых жриц была нехорошая привычка выкрикивать проклятия в адрес пант-эльфов, кляпы же этому препятствовали.
Но от вони горящей плоти было не закрыться. Стэгга и Мэри стошнило, и это вызвало новый приступ веселья у их тюремщиков.
Наконец огни погасли, и двоих пленников отвели обратно в камеру. Там стражники крепко держали Мэри, пока ее раздели, надели железный пояс целомудрия и натянули поверх него килт.
Стэгг запротестовал, что вызвало у тюремщиков удивление.
– Как? – спросил Раф. – Оставить ее открытой соблазну? Дать осквернить чистый сосуд Колумбии? Ты с ума сошел? Ее оставят вдвоем с тобой, а ты – Двурогий Царь, и каждому ясно, что может случиться. Принимая во внимание твою силу, эта ночь может стать ее последней ночью. Нет бы, поблагодарить нас за такую предусмотрительность!
– Возможно, так и произошло бы, если бы вы меня еще разок покормили, – ответил Стэгг. – Сейчас я ни на что не годен. Слаб от голода.
В некотором смысле Стэгг не хотел есть. Голодная диета уменьшала действие пантов. Он по-прежнему страдал от неуемного возбуждения, которое было очевидным и служило источником многочисленных удивленных и восхищенных замечаний тюремщиков, но это было вполне терпимо по сравнению с тем сводящим с ума сатириазом, который одолевал его в Дисии.
Сейчас он боялся, что, если его все же покормят, он набросится на Мэри Кейси, и пояс целомудрия не защитит бедняжку. Но опасался он и того, что если останется голодным, то не доживет до утра.
«Может быть, – подумал он, – я мог бы съесть хоть сколько-нибудь, чтобы поддержать тело и панты, но не столько, чтобы порыв стал непреодолимым».
– Если ты так уверен, что я нападу на девушку, почему тебе не поместить меня в другую комнату? – спросил он.
Раф делано изумился, явно переигрывая, и Стэгг понял, что он старательно подводил его к такому предложению.
– Ну конечно! До чего же я устал, до чего же поглупел! Мы запрем тебя в другой комнате.
Другая комната находилась в том же здании, на другом конце внутреннего двора. Из окна своей комнаты Стэгг видел окно комнаты Мэри. Света у нее там не было, но луна освещала двор и играла бликами на ее милом лице, прижатом к железным прутьям.
Стэгг подождал минут двадцать, потом услышал ожидаемый звук: в замке железной двери поворачивался ключ.
Визжа несмазанными петлями, распахнулась дверь. Вошел Абнер с большим подносом. Поставив поднос на стол, он сказал охраннику, что позовет его, когда будет нужно. Охранник открыл было рот, но, встретив свирепый взгляд Абнера, передумал. Он был местный и к воинам, пришедшим из самой Филадельфии, испытывал почтение.
– Смотри, Рогатик, – сказал Абнер. – Не правда ли, здесь полно вкусняшек? Ты будешь мне благодарен?
– Буду, конечно, – ответил Стэгг. Сейчас, за еду, он был готов почти на все. – Тут больше чем достаточно. А если мне захочется еще, ты сможешь принести?
– Спрашиваешь! Кухня как раз под залом. Кухарка ушла домой, но мне приятно делать женскую работу для тебя. А поцеловать в благодарность?
– Не могу, пока не поем, – ответил Стэгг, заставляя себя улыбнуться Абнеру. – А потом посмотрим.
– Не будь таким робким, Рогатик, – попросил Абнер. – И пожалуйста, ешь побыстрее! У нас мало времени. Я думаю, эта сука Раф сегодня припрется. Как пить дать припрется! И мой приятель Люк меня беспокоит. Если он узнает, что я тут с тобой вдвоем…
– Я же не могу есть со связанными за спиной руками!
– Не знаю, не знаю, – с сомнением произнес Абнер. – Ты такой большой, такой сильный. Ты мог бы разорвать меня пополам голыми руками – ах, такими большими, сильными руками!
– Вот уж глупо, – ответил Стэгг. – Тогда мне никто не стал бы носить еды, и я бы протянул ноги с голодухи.
– Да, правда. И ты ведь не будешь делать больно такому маленькому и хорошему парнишечке? Я же такой слааабенький. И я тебе немножечко нравлюсь, правда? Ты ведь не всерьез говорил тогда, на тропе?
– Нет, конечно, – ответил Стэгг, уминая холодную ветчину, хлеб с маслом и маринованные огурчики. – Это я на тот случай, если бы твой приятель услышал.
– Ты не просто ошеломляюще красив, но еще и умен, – сказал Абнер. Его дыхание участилось. – Уже набрался сил?
Стэгг собирался ответить, что для этого ему придется съесть все, что он видит, но успел передумать. Однако ему ничего не пришлось говорить, потому что в коридоре послышалась какая-то суматоха. Стэгг приник ухом к железной двери:
  
– Это Люк, твой приятель. Он говорит охраннику, что ты здесь, и требует, чтобы его немедленно впустили.
Абнер побледнел:
– Великая Мать! Он и меня, и тебя убьет! Это такая ревнивая сука!