Любовники. Плоть

– Если ты думал, что я мухлюю, надо было так и сказать – во время игры.
Одноглазый моряк пропустил это мимо ушей и гнул свое:
– И знака братства я на тебе не вижу. Ты из какого братства?
– Бета ро ню, – ответил Черчилль и положил руку на рукоять ножа.
– Что за тарабарщина? Братство Барана, что ли?
Черчилль понимал, что с ним и с Сарвантом действительно обойдутся как с баранами, если они не смогут доказать, что находятся под покровительством могущественного братства. Вообще-то он солгал бы не раздумывая, чтобы выпутаться из подобного положения, но вдруг все напряжение последних полутора месяцев прорвалось вспышкой ярости.
  
– Я принадлежу к человеческой расе! – гаркнул он. – И это куда больше, чем ты о себе можешь сказать!
Одноглазый моряк побагровел:
– Клянусь грудями Колумбии, я тебе сердце вырву! Не будет вонючий иностранец со мной так разговаривать!
– Давай, ворюга! – зарычал Черчилль. Он выхватил из ножен кинжал, одновременно крикнув Сарванту: – Беги во весь дух!
Одноглазый матрос вытащил свой нож и стал подступать к Черчиллю. Тот бросил ему в глаза пригоршню серебряных монет и рванулся вперед. Левой ладонью отбив руку противника с ножом так, что тот зазвенел по мостовой, Черчилль всадил свой нож в толстое брюхо врага.
Выдернув нож, он отскочил, поворачиваясь лицом к другим. Но те не хуже любых других моряков знали приемы драки без правил. Один поднял обломок кирпича и запустил Черчиллю в голову. Мир взорвался и затуманился, и сквозь туман он почувствовал, как заливает глаза кровь из рассеченного лба. Придя в себя, он обнаружил, что нож у него вырвали, а за руки крепко держат два здоровенных матроса.
Третий, костлявый коротышка, сделал шаг вперед и ткнул клинком прямо Черчиллю в живот.
  
V
 
Питер Стэгг проснулся. Он лежал на спине на чем-то мягком, под ветвями высокого дуба, сквозь которые просвечивало ясное небо. На ветках сидели птицы – воробей, дрозд и большая сойка, свесившая вниз босые человеческие ноги.
Ноги были загорелые, худые и весьма привлекательные. Остальное тело скрывал маскарадный костюм гигантской сойки. Когда Стэгг проснулся, сойка сняла маску, за которой скрывалось красивое лицо большеглазой и темноволосой девушки. Из-за спины она достала свисавший с дерева на веревке горн и, раньше чем Стэгг успел ее остановить, протрубила сигнал.
И тут же вокруг него началась суматоха.
Стэгг сел и обернулся посмотреть, в чем дело. Шумела толпа людей на другой стороне дороги – широкого бетонного шоссе, бегущего мимо ферм. Стэгг сидел на обочине, на толстой стопке одеял, которую кто-то заботливо под него подложил.
Как и когда попал в это место, он понятия не имел. Как и о том, где находится. Он живо помнил лишь то, что случилось до рассвета, а потом в его памяти зиял провал. По положению солнца он мог судить, что сейчас около одиннадцати утра.
Девушка-сойка повисла на руках на ветке и спрыгнула на землю с высоты в пять футов. Поднялась и сказала:
– Доброе утро, Благородный Лось. Как ты себя чувствуешь?
Стэгг простонал:
– Болит и тянет в каждой мышце. И голова раскалывается.
– Тебе станет лучше после завтрака. Позволено ли мне будет сказать, что ночью ты был великолепен? Я никогда не видала героя-Солнца, хоть сколько-нибудь похожего на тебя! Но сейчас я должна идти. Твой друг Калторп говорил, что ты, проснувшись, захочешь побыть с ним наедине.
– Калторп! – произнес Стэгг и снова застонал. – Вот уж последний человек, кого я хотел бы видеть.
Но девушка уже перебежала через дорогу и присоединилась к толпившимся там людям.
Из-за дерева высунулась белая голова Калторпа. Он шел, неся в руке большой накрытый поднос. Лицо его освещала дружеская улыбка, но было видно, что он отчаянно пытается скрыть беспокойство.
– Как ты себя чувствуешь? – крикнул он еще издали.
– Где мы? – спросил Стэгг.
– Я бы сказал, что на дороге, ранее называвшейся шоссе № 1 США, а теперь – Копье Колумбии. В десяти милях от теперешних границ Вашингтона. Двумя милями дальше лежит сельскохозяйственный городок под названием Фэр-Грейс. Обычно в нем проживает две тысячи человек, но сейчас там около пятнадцати тысяч. Съехались фермеры и фермерские дочки со всей округи. И весь Фэр-Грейс ждет тебя с нетерпением. Но ты вовсе не обязан бегом бежать на их призыв. Ты – герой-Солнце, и можешь сколько угодно отдыхать и расслабляться. То есть до заката. А потом должен выступать, как вчера.
Стэгг поглядел вниз и впервые сообразил, что он до сих пор голый.
– Ты видел меня вчера ночью? – он покраснел, взглянув на старика.
Калторп же смущенно опустил глаза:
– С приставного сиденья – частично. Я прокрался в какой-то дом через толпу и смотрел на оргию с балкона.
– У тебя есть хотя бы какое-то понятие о приличиях? – гневно спросил Стэгг. – И без того плохо, что я не смог справиться с собой. И того хуже – ты был свидетелем моего унижения.
– Ничего себе унижение! Да, я видел тебя. Я же антрополог. И впервые я смог наблюдать обряды плодородия вблизи. Ну а как твой друг, я за тебя волновался. Хотя нужды в этом не было: ты смог о себе позаботиться. Да и другие тоже.
– Ты смеешься надо мной? – вспыхнул Стэгг.
– Упаси Господь! Нет, это не насмешка, всего лишь любопытство. Может быть, зависть. Все дело, конечно, в пантах, которые дали тебе такое желание и такие грандиозные возможности. Интересно, не вкололи бы они и мне немножко того, что вырабатывают эти органы?
Калторп поставил перед Стэггом поднос и снял с него покрывало:
– Тут такой завтрак, какого ты в жизни не видел.
Стэгг отвернулся:
– Убери. Меня тошнит. И желудок выворачивает, и с души воротит, как подумаю, что я творил ночью.
– А казалось, что тебе это нравится.
Стэгг зарычал, и Калторп примирительно выставил перед собой ладони:
– Я не хотел тебя оскорбить! Я просто видел тебя, и это факт. Давай, парень, поешь. Посмотри, что мы тебе принесли! Свежий хлеб. Свежее масло. Варенье. Мёд. Яйца, бекон, ветчина, форель, оленина – и кувшин холодного эля. И добавку любого блюда.
– Тошнит меня, я же сказал! Есть не могу.
Несколько минут Стэгг молча сидел, глядя на яркие палатки на другой стороне дороги и снующих между ними людей. Калторп присел рядом и закурил большую зеленую сигару.
Вдруг Стэгг схватил кувшин и мощным глотком осушил его наполовину. Поставив кувшин, утер тыльной стороной ладони пену с губ, рыгнул и схватил нож и вилку.
Ел он, словно первый раз в жизни – или в последний.
– Приходится, – извиняющимся тоном вставил он между двумя кусками. – Я слаб, как новорожденный котенок. Посмотри, как дрожат руки.
– Тебе придется есть за сто человек, – ответил Калторп. – Да ты и поработал за сотню – даже за две!
Стэгг потрогал панты:
– Здесь они, никуда не делись. Эй! Гляди-ка, они уже не стоят торчком, как вчера вечером! Стали мягкими! Может, они скоро вообще сморщатся и отсохнут?
– Нет. – Калторп покачал головой. – Когда к тебе вернется сила и кровяное давление повысится, они снова окрепнут. Это ненастоящие панты. У оленя это костяные наросты, покрытые роговицей. У твоих, кажется, имеется костное основание, но состоят они в основном из хряща, покрытого кожей и кровеносными сосудами. Потому не странно, что они так провисли. Странно, как у тебя ни один сосуд не лопнул.
– Что бы эти рога в меня ни качали, – ответил Стэгг, – все выветрилось. Если не считать некоторой слабости, я чувствую себя нормально. Вот если бы от рогов избавиться! Док, не мог бы ты их убрать?
Калторп грустно качнул головой.
  
Стэгг побледнел:
– Так это повторится снова?
– Боюсь, что да, мой мальчик.
– Сегодня ночью, в Фэр-Грейсе? А следующей ночью в другом городе? И так до… до чего?
– Прости, Питер, но я понятия не имею, сколько это продлится.
Калторп вскрикнул от боли, когда могучие руки сжали оба его запястья. Стэгг ослабил хватку: