Змеиная вода (СИ)

Надо же…
Федорыч, стало быть.
- Каблуков верещать стал, что в суд подаст. А Федорыч ему ответил, что пущай и он суду расскажет… про это… как его… непотребное поведение. И в дворянское собрание отпишется… ну и тот прям заткнулся сразу и уехал. И больше не возвращался. А Надежда сперва грустная ходила, но потом повеселела…
- А Федорыч ваш…
- Федорычу шестьдесят три, - сказал Никита. – Не… старый он для Надежды. А вот с Пилипкой я её как-то видел. Гуляли тут, недалече… тут ведь поместье Пестряковское рядом. Если по дороге, то круг получается, а тропкой и через лес, то близехонько. Напрямки, почитай. Она-то сама когда на машине ездила, а когда и гуляла… вот Пилипка и провожал…
- А Пилипка – это кто? – уточнила я.
Филипп.
Филипп Арсеньевич Акушев. Тонкий и нервный, как натянутая струна. Бледный лик. Светлый волос, забранный в хвост. Томная печаль во взгляде.
И голос низкий бархатистый.
Кажется, нашла…
- Меня пригласили преподавать, - он поцеловал мне руку и попытался заглянуть в глаза, этак вот, со значением. Правда, на меня взгляды подобные давно уж не действовали, но ему-то откуда знать. – Ах, сколь отрадно видеть в наших краях особу столь…
Он запнулся. Подозреваю, прежних особ Филипп именовал прекрасными. Но вот осознавал, что в моем случае это будет не просто некоторым преувеличением.
- …удивительную.
Вывернулся.
Я чихнула. Филиппа Арсеньевича окружало облако удушливо-благородного аромата. То есть изначально аромат был благородным, но в нынешнем количестве сделался удушливым, не растеряв, правда, благородства.
- И восхитительную. Нетривиальную…
- Кто вас пригласил?
- Федорыч… Федорыч Геннадий Ануфриевич. Он тут директором поставлен, - по лице Филиппа пробежала гримаса. – Человек… своеобразный.
Он осторожно подбирал слова.
- Он искал преподавателя словесности для этой вот школы. Открылась вакансия, а я как раз остался без работы. Вынужден был покинуть столицу… - взмах рукой.
И рукав пиджака чуть съезжает, позволяя вырваться на свободу пышной кружевной манжете. Несколько старомодно, но в целом в образ вписывается.
Интересно только, как Одинцов его не разглядел.
Или не приглядывался?
Попал в ловушку убежденности, что виноват Каблуков? Да и виноват ли…
- Я приехал и остался. Место, конечно, не сказать, чтобы вовсе мечта, но некоторые жизненные обстоятельства вынудили меня пересмотреть свои взгляды. Кроме того, где, как не в подобных местах имеешь чудесную возможность видеть жизнь такой, какова она есть?
- Не знаю.
- Я вот даже книгу пишу, - он взял меня за руку, осторожно, за самые кончики пальцев. – Думаю, что когда завершу, она произведет впечатление… немалое впечатление. Я отправлял некоторые отрывки в столицу, так мне сказали, что я безусловно талантлив… очень… и что тема донельзя актуальна. Знаете, это будет повесть о любви… 
- Как интересно, - выдавила я. И Филипп воссиял. Кажется, большего ему и не требовалось.
- О да, очень интересно… только представьте. Он – одинокий и никем не понятый, безумно талантливый, практически гениальный, вынужден бежать из большого города. Он гоним наветами…
Понятно.
Но киваю и даже пытаюсь изобразить сочувствие.
- Она – юная и прекрасная… аристократка… княжна… но она свободна от общественных оков и готова понять, принять его всецело… однако он в виду возраста своего и пережитых невзгод не способен верить в искренность чувств.
- Совсем?
- Поначалу. Потом её пылкая любовь растопит его сердце. Но он как никто другой понимает, сколь опасна их связь. И что она…
Понятно.
- …поставит под удар саму её жизнь. Репутацию… еще, конечно, будут завистники. И просто люди. Обычные. Зашоренные. Погрязшие в быту и мещанстве. Не способные оценить полета чувств. Они её и погубят… я пока раздумываю над финалом. Сперва представлял себе, что он уедет за границу, а она утопится от горя, но вот теперь, знаете ли, это выглядит каким-то… банальным.
- Неужели?
Интересно, он совсем идиот или только кажется?
 
- Да. Теперь я вижу все так, - он простер вперед руку и растопырил пальцы. – Она, понимая, что своей любовью связывает его вольную душу, пленяет и мешает ей воспарять к высотам философской мысли…
Совсем.
- …решает освободить его от обязательств. И умирает, прижав к груди гадюку. Уподобившись в том древней Клеопатре…
А вот мог ли он в скудости своего ума воплотить сей чудесный замысел?
- Как Надежда? – интересуюсь вежливенько так, прикидывая, стоит ли сего гражданина задерживать, или смысла нет.
- Надежда? Нет, мою героиню будут звать Ольгой… или Анной… или… как вас зовут?
- Зима.
- Чудесное имя. Очень… небанальное. Такое… вызывающее… да, я, наверное, так назову свою героиню… и быть может, любить больше будет он? А она останется холодна. И любовь растопит её сердце, но и с тем приведет к погибели…
- Ты спал с Надеждой? – мне надоело слушать весь этот литературно-романтический бред.
- Что? – он моргнул, выпадая из эйфории вдохновения.
- Надежда. Пестрякова. Это ведь ты отец её ребенка?
И по тому, как побледнел Филипп, поняла, что угадала.
- Это… это домыслы все… это клевета…
- Искренности не хватает, - сказала я, а потом положила руку на тощенькое плечико и, слегка сжав, приказала. – Рассказывай. И все, в подробностях. Пока тут, а не в подвалах тайной канцелярии…
Оно, конечно, рожей лица он для подвалов тайной канцелярии не вышел. Но будучи личностью творческою, Филипп вполне себе живо те самые подвалы представил.
И даже муки, которые он понесет во имя любви.
Потом осознал, что любовь, если и была, давно померла, а потому носить куда-либо муки вовсе даже не обязательно.
- Вы… - робко заметил он. – Вы права не имеете…
- А мы без права. Мы… беспределом. Ты рассказывай давай, за что убил Надежду?
- Я? Нет… я не убивал… наоборот… я хотел жениться! Мы собирались… я…
Речь его была путана и бессвязна. А еще словесность преподает… впрочем, основное я уловила.
Филипп с детства отличался хрупкой красотой и живостью воображения. А еще умением находить общий язык с особами прекрасными. Ну или не очень. Тут как повезет. Главное, что умение это помогло сыну сапожника сперва поступить в гимназию, а после – и в университет, который он закончил с отличием. И по рекомендации одной старой своей поклонницы получил место при столичной школе, где и преподавал, пока не произошла нехорошая история с ученицей старших классов…
- Помилуйте, там не было моей вины… она сама проходу не давала. А я ведь живой человек! Я даже намерения имел благородные…
…вот только папенька оной девицы, пребывавший в немалых чинах, благородства намерений не оценил. Филиппу указали на дверь, оставив без рекомендаций. А некие серьезные люди вовсе настоятельно рекомендовали покинуть столицу и впредь в оную не возвращаться.
- Руку сломали! Представляете?! Я хотел в суд подать…
Но воздержался.
Уезжать ему было некуда, но и остаться не выходило, ибо все более-менее приличные заведения наотрез отказывались иметь с Филиппом дело. А тут предложение.
Хоть какое-то.
- Да и оклад положили хороший. Конечно, условия проживания так себе. Но я смирился… я даже научился воспринимать свое положение смиренно, как подобает мученику… а Наденька… она была подобна лучу света в царстве тьмы! Мы сразу нашли общий язык.
Не сомневаюсь.
Мятущаяся душа и старый опытный ловелас, который точно знал, что и как сказать, чтобы метаний стало еще больше.
Нет… вот слов не хватает.
- Я видел в Надежде родственную душу. У нее был талант к живописи. И как творческий человек, она понимала меня…
…а еще имела за собой усадьбу, некую сумму, которой хватило бы, пусть не на роскошную, но всяко приличную жизнь.
- Каблуков?
- Этот… позвольте выразиться, мужлан… отвратителен. Он приезжал. Устраивал сцены ревности. Оскорблял. Надежда расстраивалась. Я убеждал её не губить себя. Ведь очевидно же, что человек, за которого она собиралась выйти замуж, категорически её не достоин! Даже её опекун это осознавал…