Змеиная вода (СИ)

Бекшеев остановился.
Окна открывали, те, что могли. Тихоня и открывал, двигаясь по этому бесконечному коридору. Впрочем, здесь-то дыма почти и не было. Он собрался внизу, на лестнице, ведущей в морг. Дым был густым и тяжелым, и даже Зима не рисковала соваться.
Она там была, в этом сомнений нет.
И хотелось кричать.
Нецензурно.
Потому что это опасно, лезть в пожар. Потому что огонь и дым. И еще тысяча одно обстоятельство. И Девочка… что может тварь, пусть и сильная, на пожаре?
- Не злись, - примиряюще сказала Зима. – Там и пожара-то толком не было.
- Но ты полезла. Зачем?
- Думала, тело вытащить…
- И как? – говорить получалось, хоть и с трудом, но выходило сухо, отстраненно.
- И близко не подошла. Увидела ноги… в общем, решила дождаться, пока потушат. Извини… пожалуйста.
Извинит.
Хотя все одно будет злиться. Иррационально. И на себя тоже, потому что остался там, снаружи. Плевать, что здесь от Бекшеева толку не было бы, одни лишь проблемы, что он скорее в тягость стал бы, чем пользу принес. Но…
- Следы только, боюсь, затоптали. И тело перенесли. Думали, что от дыма задохнулась, - Зима шла рядом. – А она вот…
Женщину эту Бекшеев не сразу и узнал. Наверное, потому что сегодня на ней не было темно-синего халата, а желтое платьице в крупный горох как-то не вязалось с её внешностью. В этом платьице, без косынки, прикрывающей выбеленные до синевы волосы, Антонина Павловна гляделась много моложе своих лет. Кто-то заботливый даже укрыл тело простыней, но наспех, и получилось, что укрылись лишь ноги. Будто женщина просто решила прилечь.
В коридоре.
Бекшеев сделал вдох.
И выдох, отмечая мелкие детали. Пухлые пальцы. И троица золотых колец, причем одно – весьма крупное, с драгоценным красным камнем. На шее – две цепочки, одна длинная, подвязанная узелком. И на ней золотая иконка с обрамлением из камушков, на второй – тоже кулон, в виде сердца.
С синим камнем.
Это…
Сделать закладку. В памяти.
Серьги. Крупные тяжелые.
Бекшеев отмечает все. Пудру на лице. И след от копоти. Размазавшуюся помаду, как и собственное удивлением, потому что кажется, что подобные женщины не пользуются помадой. Широкую полосу браслета-цепочки.
И ткань платья, весьма недешевую. И это все не вяжется. Категорически не вяжется… он отодвигает чувства, заставляя изучать дальше.
Задохнулась от дыма?
Вскрытие покажет, но рана на затылке видна. Она темная и потому проглядывает, просвечивает сквозь редкие волосы, привлекая взгляд.
Бекшеев наклоняется, теперь он слышит и запах – тягучий цветочный духов и еще тот, другой, осевший в легких. Вонь дыма почти перекрывает духи, но Антонина Павловна облилась ими весьма щедро, и потому даже дым не способен перебить их полностью.
Она куда-то собиралась?
Складки на шее.
Выражение лица… такое вот… злое и в то же время словно торжествующее… и рана. Эта рана…
Он вынырнул разом и отряхнулся.
- Где её нашли?
- Внизу, - отозвалась Зима. – Она упала с лестницы. Возможно.
- Тоже не веришь?
- Не знаю. Может, конечно, начался пожар, сработала сигнализация и она пошла посмотреть, в чем дело. В дыму споткнулась, ударилась затылком… упала и задохнулась.
- Нет, - это Бекшеев мог сказать точно. – Не ударилась – ударили.
- Почему?
- Смотри, - он поморщился, поскольку прикасаться к мертвому тел было неприятно, но волосы пришлось раздвинуть. – Видишь? Рана на затылке, но при этом она… короткая? Узкая? Как бы это выразиться… узкая и глубокая. Ступенька же длинная. Если падать и удариться о нее, рана была бы куда шире. Добавь, что края здесь рваные. Так что, я, конечно, не некромант, но это скорее похоже на то, что её ударили. Сзади. Чем-то тяжелым… таким, что разорвало кожу, а еще оглушило. Но вот убило ли? Не скажу…
Бекшеев распрямился.
- А еще интересно, откуда у нее столько золота?
  
Глава 21 Гарафена
 
Глава 21 Гарафена
«…а над Латырь-камнем змея лежит, кольцами свившись, и огромная столь, что больше и человека, и коня, и избы. Глаза змеи оной – яхонты, чешуя – черный камень крепости великой. Не возьмут его ни меч, ни копье, ни палица. Глядит змея на человека и вопросы задает премудрые. И кто ответит на вопросы те верно, то сам у оной змеи сможет спросить все-то, чего желает…» [1] 
 
«Мифы и легенды о змеях, гадах и прочих тварях поднебесных» 
Угрызения совести – штука муторная. Вроде бы уже все успокоилось, а они грызут-грызут… того и гляди сгрызут вусмерть.
И главное, что понимаю.
Все понимаю.
Но вот… не было тут реальной опасности. Госпиталь защиту имеет, а вот в подвал я только сунулась и сразу назад, потому как дыму было столько, что нос мигом заложило. Сейчас тоже стою, шмыгаю, надеясь, что не сильно. И вид стараюсь держать виноватый, хотя получается так себе. И головой вины за собой не чувствую, а все равно совестно. Иррационально.
Бекшеев же волновался. Хотя, зараза этакая, ни словом о волнении своем не скажет. Но я и без слов все понимаю распрекрасно. А потом угрызения совести затыкаю и склоняюсь над телом.
Женщина…
Некрасивая.
Злая. Она и при жизни-то добротой не отличалась, но как-то вот прятала эту злобность, как многие делают, а теперь маска сползла, а собственное лицо её оказалось уродливым. Тонкие губы, кривая какая-то усмешка. Набрякшие веки. Складки-брыли. Шея почти отсутствует.
И золото…
Хороший вопрос. Особенно, как понимаю, Бекшеева одна побрякушка заинтересовала, сердечко золотое с синим камушком. Тоже гадает, оно или нет?
- Янине покажем, - сказала я и нос потерла. – Должна опознать…
Кивок.
И Бекшеев распрямляется-таки. Смотрит на тело. На Тихоню, который держится рядышком.
- Распоряжусь, чтобы охрану выставили, - понимает тот. А мне думается, что жандармов очень обрадует перспектива сторожить труп.
Не сторожить…
Там, внизу, гореть особо нечему. Потому-то и не было огня, лишь этот темный удушливый дым, что выбрался на лестницу. Дым развеялся не сразу, да и пожарные залили, затоптали все, что не сгорело и не выдымило. И когда нам позволили спуститься, была уже глубокая ночь.
Странно, что свет работал.
Да и в целом…
- Надо будет тело сюда перенести, - Бекшеев прикрывал рот и нос платком. И мне протянул, но я помотала головой. Нос заложило давно и прочно, платок не спасет, а через рот я дышу нормально. Этот дым… ну дым и только-то.
Переживу.
Так вот, электричество осталось.
И стазис на холодильниках сохранился. И сами они были закрыты, кроме одного, распахнутого настеж. Тело несчастной Инги вытащили и оставили на столе, где оно выделялось черным угольным пятном.
- Его что… - смотреть на это неприятно.
- Скорее всего облили чем-то и подожгли, - сказал Бекшеев, прижимая платок к лицу. – Правда, сжечь тело не так и просто…
Я отвернулась.
Та война… там тоже жгли тела и ладно бы в бою. В бою всякое случается, и огонь – не та стихия, которая кого-то да пощадит. Но почему-то в бою это… ладно, пусть не нормально, но приемлемо настолько, насколько вообще можно принять такое.
- Тебе плохо? – Бекшеев обернулся. Он чувствовал меня лучше, чем кто бы то ни было.
- Вспомнилось кое-что…
- Плохое?
- Не слишком хорошее. Лагерь… там зачищали… ненужных. Печи огромные были. Сперва они успевали прибирать за собой. Помнишь, Сапожник говорил про распоряжения. Приказы? Так вот… сперва успевали… и находили мы лагеря, иногда даже с живыми людьми. Но сходу сложно разобраться, что да как… там же прилично. Мертвые похоронены. Рвы закопаны. Бараки стоят. Люди… пленные… так война, у нас тоже пленные были. Да и не задерживались мы, дальше шли. Это уже потом командование начинало разбираться, что и как… и выползало… разное. Слухи доходили, но сам знаешь, сколько и каких их бывает. А потом уже, под самый конец, когда прорыв случился, тогда и… в общем времени у них не было. А мы увидели. И лагеря. И печи работающие… так что да. Сжечь человека не так-то просто.