"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
- До первой станции, где смогу сдать своих пассажиров, - улыбаясь, ответил танкист.
- Гитлеровцы машину покорежили?
- Так точно. Но мы им тоже накорежили.
- Где дрались?
- Под Гродно.
- Какова там обстановка?
- Атакуют. Фашисты город забрали. Наш танковый полк понес большие потери, но сейчас держит оборону - отход пехоты прикрывает. Много немецких танков сожгли.
Полковник Рябов многозначительно посмотрел на сидевших красноармейцев.
- Один наш броневик даже самолет сбил, - продолжал рассказывать младший лейтенант. - Пикировал бомбардировщик на него, а командир орудия не растерялся и пушку - под наивысший угол. Как ахнул, так самолет в щепки.
- А как пехота дерется? - спросил Маслюков.
- Да, да, расскажите, как пехота дерется и почему это так много людей сборные пункты ищут? - поддержал комдив, указывая рукой на сгрудившихся на дороге красноармейцев.
- Ничего здесь непонятного нет, товарищ полковник. Фашистов много, а нас мало. Самолетов и танков у них больше. Наступают они по всем дорогам, а у нас сил нет обороняться везде. Так и оказываются немцы в нашем тылу. А то еще обманом берут.
- Но все же, говорите, наши не бегут? - спросил Маслюков.
- Всяко бывает. В окружении дерутся до последнего патрона. Потом вырываются. А собраться после этого уж трудно, особенно если ночью пробивают кольцо. Вот и ищут сборный пункт. Да вы лучше вон с капитаном поговорите. - И младший лейтенант кивнул головой в сторону автоприцепа.
Полковник Рябов взялся руками за борт запыленного кузова и взобрался на колесо. Капитан, смежив вздрагивающие веки, лежал среди густо сидевших людей; его перебинтованная голова покоилась на коленях молодой женщины с большими испуганными глазами. Под расстегнутой гимнастеркой капитана тоже виднелись бинты с ржавыми следами крови.
Рябов некоторое время молча смотрел в посеревшее, небритое, с заострившимися чертами лицо раненого, потом участливо спросил:
- Говорить можете?
Капитан медленно открыл глаза, тяжело вздохнул, и все услышали его хриплый, негодующий голос:
- Говорить?.. Кричать нужно, а не говорить! - В воспаленных глазах раненого сверкнули злые огоньки. - Вдалбливать всем в головы, чтобы никогда не выветрился из памяти урок, который фашисты нам дали!.. Да, да! Позабыли мы, что среди волков живем! Вот и учат нас уму-разуму - пулями, бомбами учат!
Было похоже, что этот израненный человек обезумел от физических страданий и всего того, что он видел.
- Успокойтесь, капитан. Толком расскажите, - тихо, но твердо промолвил Рябов.
Капитан подобрал под себя руки и с трудом приподнялся.
- А что рассказывать?.. Напали, а мы не готовы... Думаете, только в беспечности дело? Черт его знает в чем! В субботу еще командиры в отпуск уезжали, на воскресенье смотр боевой техники затеяли. И никто не догадывался, что фашисты уже пушки на нас навели, диверсантов в наши тылы забросили... А мы... мы... - В переполненном душевной болью голосе капитана послышались слезы. - Разве такая нужна готовность, когда змея рядом?! Нужно было дневать и ночевать на огневых позициях, летчикам из самолетов не вылазить. А мы... И вот народ гибнет, часть техники бросили. Ведь из моих пушек фашистские танки насквозь можно пробивать!.. Эх!.. Капитан крепко зажмурился, и по его темным щекам скатились две прозрачные капли.
Всхлипнула и молодая женщина, поддерживавшая голову капитана, потом истерично закричала:
- Кого ж проклинать?! Кто виноват, что там дети и женщины под бомбами?..
- Фашистов проклинать, - хмуро бросил Рябов, слезая с колеса на землю.
- Их бить нужно, как собак бешеных! - Женщина уставила на комдива гневные глаза. - А с вас, с начальства, спросить нужно...
Рябов и Маслюков возвращались в лес молчаливые, задумчивые. Старший батальонный комиссар рвал колоски ржи, рассматривал их, бросал и снова рвал. Наконец не выдержал и заговорил:
- Хоть и не виноваты мы с тобой, Андрей Петрович, а все же стыдно перед людьми.
- А перед собой? - Рябов даже остановился. - От себя, от совести своей никуда не уйдешь. Вот разумом понимаю: фашисты тайно подготовились, сосредоточили силы и в один миг бросились на нас. А сердце еще и другое знает. Можно было встретить их не так. Надо было знать, что готовится нападение, заранее вывезти из опасной зоны женщин и детишек, по возможности войска подтянуть.
- Слова все это! - с раздражением заметил Маслюков. - Правильные слова, но неуместные сейчас. Факт совершился, фашисты наступают, сил у нас пока мало, и нужно действовать. Ты мне, Андрей Петрович, лучше скажи свое мнение о бойцах, которые бредут по дорогам, сборные пункты ищут.
- Солдаты как солдаты. Напуганные только, подавленные.
- И я так думаю. Бойцы они необстрелянные, неопытные, ошарашенные таким поворотом событий. Может, у некоторых в трудную минуту не нашлось хорошего командира. А многие действительно попали в кольцо и, вырвавшись, не могут найти пристанища.
- Не собираешься ли ты приютить их, комиссар? - спросил Рябов.
- А что? Это даже необходимо. Ведь в сторону фронта, несомненно, идут войска. Представь себе настроение красноармейцев из свежих подразделений, которые видят на дорогах бегущих солдат и только слышат от них: "Разбили, окружили, уничтожили..."
Комдив слушал внимательно и сосредоточенно думал. Потом усмехнулся какой-то своей мысли и достал портсигар:
- Закурим.
Когда задымились папиросы, Рябов продолжал разговор:
- Что, если из людей, задержанных на дорогах, отобрать обученных солдат, проверить их и усилить наши пулеметные и минометные подразделения?.. А остальных - в стрелковые роты.
- Конечно, стоит. - Маслюков в знак одобрения кивнул своей крупной головой. - Воевать же придется, и фашисты не спросят, молодая мы дивизия или нет.
- Ближе к делу, - прервал его полковник, - поручаю это мероприятие политработникам.
- Есть, товарищ комдив!
К вечеру на опушке леса было собрано около двухсот красноармейцев и сержантов, задержанных на дороге. Их разделили на взводы, составили списки, в красноармейской книжке каждого сделали запись о причислении к войсковой части. Комдив решил пока держать этих людей ближе к штабу, чтобы лучше проверить их, выяснить военную подготовку, а затем влить в полки.
Ночь была неспокойной. На северной опушке леса, где в окопах отдыхали задержанные на дороге солдаты, не стихала ружейная стрельба. Началось со случайных выстрелов, которые всех насторожили. Потом пролетел самолет, и из-за дороги кто-то начал бросать в направлении отдыхающих войск ракеты. В сторону ракетчика пустили добрую сотню пуль. Словом, ночь показала, что собранное на дороге пополнение нервничает.
Утром выяснилось: несколько человек убежали, а двух нашли застреленными. Одного, который выстрелил в своего, красноармейцы поймали. Документы его оказались в порядке, в красноармейской книжке - вчерашняя приписка к части. На допросе выяснилось, что он - переодетый фашистский агент.
Задержали и одного сбежавшего ночью.
- Почему дезертировал? - спросил его старший батальонный комиссар Маслюков.
- Я не дезертировал, а ушел, - ответил солдат, прямо посмотрев ему в лицо.
Маслюков достал папироску, закурил и глубоко затянулся. Его задумчивый, спокойный взгляд как бы пронизывал душу солдата и читал, что там делается.
- Ну, расскажи, почему ты ушел? Почему изменил Родине?
Красноармеец поднял потемневшие глаза, губы его задергались.
- Не плакать! - сурово приказал Маслюков.
Пересилив спазму, сдавившую горло, солдат быстро, боясь, что разрыдается, начал говорить:
- Товарищ старший батальонный комиссар, я не изменял Родине. Я хочу воевать по-настоящему. А тут не поймешь, где война. Фронта никакого нету. Фашистов в любом месте жди.
- Ну и что же?
- Как что?! Чего мы тут сидим? Уходить нужно отсюда, к Минску, где войск наших побольше, где фронт, наверное, есть. И ни в жисть тогда врагу не пройти! А останемся здесь, так они нас разгонят по лесам и по одному перебьют...