"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Николай Павлович нехотя встал. Они поднялись к шоссе и там попрощались. Даур пошел вправо и через мгновение скрылся в темноте. Строгов посмотрел ему вслед, вздохнул и пошел к Афону. Подходя к небольшому домику, нависшему над водой, где помещалась почта, он сошел с дороги и посмотрел вверх. Большие белые здания монастыря были залиты лунным светом и четко выделялись на темном фоне лесистой Ашамгвы.
* * *
Однажды вечером, побродив по ущелью, Строгов пришел на пристань, присел на берегу. Недалеко от него старик в белых холщовых штанах и такой же рубахе шпаклевал лодку. Подойдя к нему, Николай Павлович попросил прикурить.
Старик молча высек кресалом огонь. Строгов закурил, предложил лодочнику папиросу, но тот отказался и закурил самокрутку из резанного листа. Продолжая работать, он односложно и неохотно отвечал на вопросы Николая Павловича. Из его слов выяснилось, что он из бывших монахов. Когда монастырь, как старик выразился, разогнали, он, привыкнув к местности, остался. Рыбачит, ходит на поденную.
– А хорошо здесь было раньше? – спросил Строгов. Старик исподлобья взглянул на него.
– Как кому.
– Ну вот, например, тебе?
Рыбак ничего не ответил и только сильнее стал стучать по заложенной в пазах пакле.
– Монастырь-то богатый был, всего хватало, да и паломники не забывали, – продолжал Николай Павлович.
Старик, насупившись, молчал.
– Как ловится? – спросил Строгов.
– Кормит, – односложно ответил рыбак.
– А что ловишь?
– Есть и белуга, и лосось, бывает и осетр.
– Наверное, подкармливаешь свежей рыбой своего настоятеля?
Слова Строгова, видимо, задели бывшего монаха. Повернувшись к Николаю Павловичу, он строго сказал:
– Эх, парень, побыл бы ты в моей шкуре – другое запел бы. Ты думаешь, счастье гнало таких, как я, в монастырь? Горе да нужда. Думал – хоть хлеба вдоволь поем.
Он замолчал. Строгов не торопил его.
– Раньше что рабочий, что мужик – одинаково плохо жили, – продолжал старик. – Вот ты, небось, отдыхать сюда приехал? А нам раньше поесть досыта – и то мечталося. Я, парень, действительную-то ломал еще при покойном Александре Третьем, пропади он пропадом.
– Давно ты здесь?
– С восьмого году. – Он сел на опрокинутую лодку и внимательно посмотрел на монастырь. – Везде здесь мой труд, – рыбак вытянул вперед свои черные скрюченные руки. – И в электростанции, и в садах. Клясть бы мне эту каторгу, ан нет, привык, хоть и чужая мне эта красота.
– Как зовут тебя?
– В миру Алексеем звали, а в монахах – Нифонтом, что значит тверезый. Ну, да это не иначе, как в насмешку.
– А отца как звали?
– Иваном.
– Значит, Алексей Иванович?
Николаю Павловичу все больше и больше нравился его собеседник.
– Так-то так, да больше дедом кличут. Да и забыл я, как жил в миру.
– Ну в этом ты не прав, Алексей Иванович. Разве можно забыть отца с матерью, детство, молодость? Неужели ты никогда не любил? Разве можно забыть это?
Николай Павлович подошел к старику и сел рядом.
– Вот ты говоришь, отца с матерью, – усмехнулся рыбак, – А как их помнить? Отца угнали на турка, оттуда он и не пришел. Слыхал про гору такую – Шипкой завется? Там и схоронили его. Не помню, – какой он и был-то, мать сказывала – хороший, жалел ее.
– А мать помнишь?
– Помню, как по миру ходили, да как под окнами стояли. – Он махнул рукой. – Разбередил ты меня, парень! Пойдем к отцу Мелитону, поднесет он нам по чарке, – сказал он, вставая.
Поднявшись по широкой, выложенной камнем лестнице, они пришли к длинному сводчатому зданию. Еще не доходя до него, Строгов почувствовал стойкий винный запах.
Старик постучал. Дверь отворилась, и Николай Павлович увидел седого, сгорбленного человека в лоснящемся подряснике. Слезящиеся глаза, видимо, плохо служили своему хозяину. И только внимательно всмотревшись, он узнал спутника Строгова и пропустил их в винницу.
Николай Павлович увидел широкую длинную катакомбу с огромными бочками по бокам. Перед каждой, на тумбе, под большим деревянным краном стояло глубокое блюдо и стакан. На одной из бочек лежала мензурка.
 
– Здравствуй, отец Мелитон! Вот привел к тебе хорошего человека. – Рыбак показал на стоявшего сзади Строгова. – Благослови, отче, чашей.
Мелитон взглянул на Николая Павловича и поклонился:
– Спаси тя Христос!
Он подвел их к одной из бочек, налил вина и ушел. Старик посмотрел на Строгова:
– Зовут-то тебя, парень, как и кто ты такой будешь?
Николай Павлович улыбнулся и поднял стакан, наполненный густым темно-рубиновым вином.
– Давай знакомиться, Алексей Иванович! Зовут меня Николай Павлович. Я инженер из Москвы, приехал в отпуск.
– Ишь ты, такой молодой – и инженер! Ин-же-нер, – протяжно повторил он и с уважением осмотрел Николая Павловича. – Ну, господь благослови!
Рыбак выпил и ладонью вытер губы. Вслед за ним выпил и Строгов. Густое, как мед, вино приятно обожгло рот.
Подошедший Мелитон поставил на табуретку тарелку с крупными блестящими маслинами и жареной скумбрией, потом вынул из кармана большое яблоко и, разломив пополам, с поклоном молча роздал гостям.
Алексей Иванович и Строгов выпили снова. Николай Павлович подал Мелитону наполненный стакан, но тот покачал головой.
– Не принимает он, – пояснил Алексей Иванович. – В монашеском чине живет.
– А что ж, и начальство не пьет?
– Ну, там закон другой, пьют, да мы не видим.
С каждым глотком Строгов все больше чувствовал, насколько крепко это приторно-сладкое вино, и похвалил его. Монах поклонился, и Николай Павлович – увидел, что ему приятна его похвала.
– Закусите ягодой и рыбкой, – сказал Мелитон. – Рыбка-то Нифонта. Он хоть вернулся в мир, а не забывает нас, чернецов.
– Хорошие люди везде есть, – отозвался Строгов.
– Ну, налей по последней, отец! – Алексей Иванович протянул пустой стакан, и монах налил ему. Николай Павлович отказался.
Пора было уходить. Уже в дверях Мелитон задержал Строгова и пригласил заходить, когда будет нужда. Строгов достал из кармана деньги и протянул их монаху, но тот отвел его руку.
– Пошто обижаешь стариков-то? Не надо этого. Мы к тебе по-хорошему, а ты деньги, – с укоризной проговорил он.
Спускаясь по лестнице, Строгов чувствовал, что у него кружиться голова. Он хотел пойти в гостиницу, но Алексей Иванович посоветовал посидеть на берегу.
– У воды быстрей обдует, – сказал он.
Они пришли к маленькой деревянной, выкрашенной в белый цвет, пристани и сели на приступке.
Необъятное спокойное море простиралось перед ними. В чистом ночном небе мерцали звезды. Луна заливала своим светом и дорогу, и белые здания, и темные горы.
Хотелось молчать и слушать и слабый накат редкой волны, и чуть слышный шелест деревьев, и далекий лай собак. Вот над головой метнулась тень пролетевшей летучей мыши, вот далеко-далеко на шоссе мигнули фары идущей машины. Из ущелья потянуло холодком, и ветер донес чуть слышный плач шакала.
– Не спит отец настоятель! – сказал старик.
– Где? – встрепенулся замечтавшийся Строгов. Рыбак показал на одинокий огонек, как светляк мерцавший в гуще кустарников высоко над ними.
Там! Падает вера, расходится народ – кто в Россию, кто на Псху, в пещеры. А он здесь!
– Где эти пещеры?
Старик махнул рукой на север, в сторону ущелья.
– Что же настоятель не пошел в совхоз? – засмеялся Строгов.
– Пойдет он! Да и не возьмут его. Из бар он. Сказывали, из царских приближенных. Сам принц Ольденбургский приезжал к нему не раз. И с Афона, и с самой Туретчины приезжали к нему часто, когда можно было. И меншаки уважали его.
– Меньшевики, – поправил Николай Павлович.
Алексей Иванович задумался.
– Показал настоятель себя при их власти, – сказал он, немного погодя.
– Что, лют был?
– Да не то что лют, да мягко стелет. Уж и не любит он вашего брата. Вот когда приезжают не нашей веры, тех любит. Да и любить-то ваших ему за что? Такую власть отняли, больше губернатора, да что губернатора – царя больше. Царя свалили, а он остался.