"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

—    Ведь допросить надо, — растерянно прого­ворил Дубяга, еще не уяснив, что всё сказанное подполковником относится действительно к нему.
—    Найдётся, кому допросить и без вас.— Повернув на подушке лицо к Дубяге, подполков­ник резко спросил: — Почему являетесь не­бритым?
Дубяга вспыхнул, на лбу, на щёках просту­пила краска.
—    Выполняйте!
Дубяга надел фуражку, отдал честь и круто повернулся на каблуках; он шёл к выходу мимо коек с ранеными, накинутый на плечи белый ха­лат разлетался за ним. Не успел выйти Дубяга, как в палатку вошёл младший лейтенант Белоухов с папкой в руке. «Что там дежурная сестра смотрит! Идут и идут!» — заворчал Подречный. Белоухов ежедневно приезжал к подполковнику, привозил почту, если за сутки были приняты по рации донесения, докладывал о них. Вот и сей час он протянул листок с донесением, но Ярунину трудно было читать; он долго вертел перед глазами листок, потом вернул Белоухову, ска­зав: 
— Прочти.
Из штаба партизанского движения передали: в Ржеве брошены гранаты в помещение тайной полиции.
По мере того, как читал Белоухов, лицо Яру­нина смягчалось: партизаны в Ржеве начинают действовать активнее.
—    Так, — сказал задумчиво подполковник, — ну, а что за почта сегодня?
Белоухов открыл папку, сидя на табурете у из­головья подполковника, тихо читал. Довганюк докладывал, что допрос задержанного шофёра никаких результатов не дал, за недоказан­ностью преступления шофёра пришлось из-под стражи освободить; продолжают наблюдение за ним. Ярунин положил поверх одеяла большие руки с побелевшими ногтями, задумался нахму­рившись. Белоухов впервые заметил, что у под­полковника густая седина на висках, и вся голова в иголках проседи. Он записал под диктовку под­полковника распоряжение об усилении розыска немецкого диверсанта, спущенного на парашюте: диверсант не мог уйти далеко, скорее он осядет где-либо, притаится на время, будет бездейство­вать, выжидая удобного случая, и это надо учесть разведчикам.
Конечно, Дубя га был бы нужен сейчас для ро­зыска, и всё же его пришлось отстранить. Он бывает горяч, опрометчив в своих решениях и сегодня совершил грубый промах, задержав од­ного диверсанта, в то время как второй не был еще обнаружен; надо было итти по следу дивер­санта, не выдавая себя, чтобы не дать понять второму, что за ними следят, иначе тот скроется на время, заметёт следы.
—    Можешь итти, — отпустил подполковник Белоухова. Недомогание проходило, и лёжа он чувствовал себя лучше.
Младший лейтенант стоял возле койки Ярунина, зажав папку подмышкой, беспокойно одёр­гивая полы гимнастёрки.
—Разрешите обратиться, товарищ подполков­ник!
Ярунин чуть заметно кивнул головой.
—   Товарищ подполковник, переведите меня на другую работу!
—    На другую?
—    На оперативную...
Это было всё, что нашелся он сейчас сказать вместо заранее подготовленных слов, десятки раз повторенных про себя, таких ясных, убеди­тельных. Но подполковник, видимо, понял, о чём просил младший лейтенант, он сказал:
—    Погоди, Белоухов, каждому в свой час.
Это и опасался услышать Белоухов. Каждый
хорош на своём месте: одним место в разведке, а другим — в штабе за рацией. Белоухов на се­кунду пригнул голову, как под ударом, скуластые щёки залило румянцем. Подполковник прогово­рил примиряюще:
—    На всех хватит, Белоухов. Наша борьба не на жизнь, а на смерть, и впереди у нас ещё много серьёзных испытаний.
Когда младший лейтенант ушёл, Подречный поправил подушку под головой Ярунина, укрыл его одеялом.
—    Ты чего? — спросил подполковник,— по­чему ты остался?
Подречный укоризненно покачал головой. Яру­нин закрыл глаза, но он не спал, сквозь полу­прикрытые веки ему было видно безбровое, обожжённое солнцем доброе лицо Подречного.
Дубяга лежал на постели поверх одеяла, 
го­
ловой к двери. Белоухов осторожно прикрыл за собою дверь, ступая на носках, сделал несколько шагов по комнате; предательски заскрипели по­ловицы.
—    Жора, — нерешительно позвал он — вот та­бачку принёс, у тебя-то, наверное, курево кон­чилось.
 
Дубяга молчал. Белоухов положил пачку та­бака на край стола поближе к постели, потоп­тался на месте, заговорил громче:
— Брось, Жорка, нельзя впадать в такое на­строение.
Дубяга приподнялся на локте.
—    Уйди,— каким-то чужим голосом сказал он.
Белоухов пошёл было к двери, но раздумал,
зачерпнул висевшим на стене черпаком воду из ведра, напился и сел на стул в дальнем углу комнаты.
— Поговорить с тобой всё собираюсь, — начал он немного спустя.— Ты вот сейчас, конечно, не очень расположен слушать. Всё же посоветоваться хотел с тобой... — Он сдвинул пилотку на заты­лок, провёл рукой по жёстким волосам. Дубяга молчал. — Понимаешь,— продолжал Белоухов,— пытался я обратиться к подполковнику. Тяготит меня моя работа... Особенно теперь, когда так тя­жело на юге. Слышу наших разведчиков из тыла и каждый раз жду, что кто-нибудь из них спро­сит меня: ну как ты там поживаешь в тёплень­ком своем местечке?..— он замолчал, уставив­шись на носки своих сапог.— Потом, вот ещё что... Здесь на хуторе живёт одна женщина... Тоня...
—    О чём ты мелешь? — перебил его Дубяга.
Белоухов поднял лицо. Дубяга лежал в преж­ней позе, заложив руки за голову, был виден только его затылок.
—    Я действительно пойду, — сказал Белоухов, поднявшись. Ему досадно стало, что он затеял этот ненужный разговор, пооткровенничал.
Хлопнула дверь за Белоуховым. Дубяга лежал без мыслей, с пустой, пылающей головой;
его мутило от злости за казавшуюся несправед­ливость совершённого с ним. Упустил диверсан­тов, это верно, — катастрофически не повезло с погодой, но зато оперативно провёл прочёску местности, организовал засады, контрольные по­сты, и результат ведь налицо — одного дивер­санта задержали.
Вошёл Бутин. Этот принёс котелок с какой-то горячей едой, тарелку; долго возился у стола, звякнул пару раз ложкой и на цыпочках вышел, как из комнаты тяжело больного.
«Видишь, братец, дослужился»,— мысленно произнёс Дубяга.
Изредка ему хотелось кликнуть в окно бойца и послать его узнать, задержали ли второго ди­версанта, Интересно, что показал на подробном допросе задержанный первым фашист»
На вторые сутки пребывания в одиночестве мысли о диверсантах уже неотвязно томили его. Опять пришёл Бутин с едой. Дубяга по-прежнему лежал мрачный, измучившийся. Бутин испод­лобья хмуро глядел на любимого командира, страдая о г сочувствия к нему. Не решаясь обра­титься к Дубяге, он сосредоточенно шарил по карманам, пока, наконец, тот не спросил его:
—    Тебе что?
—    Вот, товарищ капитан, — проговорил Бу­тин, извлекая из кармана гимнастёрки небольшой треугольник, — письмо пришло Хасымкули из дома.
Дубяга развернул треугольник, повертел перед глазами — письмо было написано по-туркменски, и сел, расчёсывая пальцами спутанные чёрные волосы.
—    О чём ему пишут, как ты думаешь? — спросил он Бутина, возвращая ему письмо.
Держа перед собой исписанный листок, Бутин заговорил, словно читая:
—    Во-первых, она, конечно, жалуется, что он редко пишет. Потом рассказывает, как беспо­коится о нём и как соскучились по нему детишки. Пишет, что хлопок хорошо созревает... Наверно, пишет, что тяжело в колхозе без мужчин...
—    Надо ответить, — сказал Дубяга, серьёзно выслушав его. Он достал из полевой сумки блокнот, самопишущую ручку и, положив их на стол, сказал Бутину: «Садись», а сам, не обу­ваясь, принялся ходить по комнате.
За окном вдалеке высокая тёмная ель зубча­той макушкой уходила в небо; в небе паслись серые, бесплотные облака, то сталкиваясь, то разбегаясь.
«Здравствуйте, уважаемая жена Хасымкули!» — продиктовал, наконец, Дубяга, и Бу­тик, брызгая чернилами, старательно заскрипел пером.
—    Лучше — «многоуважаемая», — поправил он; Дубяга согласился.
«Бойцы и командиры воинской части подпол­ковника Ярунина шлют вам сердечный привет. Ваш муж, Хасымкули, находится на выполне­нии специального задания и временно не сможет писать вам».