Воронцов. Перезагрузка. Книга 2 (СИ)

Машка хихикнула, отстранилась немного, но глаза её блестели, как роса утренняя на листьях.
— Маш, — сказал я, поглаживая её волосы. — А давай-ка вечером примеришь сарафан, платок да бусы? Родителей позовёшь, мужиков кликнем, посидим как полагается. Выдохнуть нужно.
— Посидим, Егорушка, — кивнула она, снова прижимая платок к щеке и любуясь собой в медном зеркальце на стене. — К столу всё приготовлю и квас достану самый лучший.
  
А за дверью уже было слышно, как гудела Уваровка в моём дворе — Пётр что-то орал на Прохора, корова требовательно мычала, видать, ботвы просила. Голоса сливались в один гомон, словно на ярмарке в базарный день. А я всё стоял, обнимая Машку, не в силах от неё оторваться. Её тёплое тело прижималось ко мне и хотелось раствориться в этом моменте навсегда.
Тук-тук-тук! — в дверь постучали, и Петькин зычный голос прорезал тишину избы, как топор полено.
— Егор Андреевич! Все разместили, как велели!
— Иду! — отозвался я, подмигнул Машке и поцеловал её.
Она всё так же держала в руках разноцветные ленточки из свёртка. Улыбнулась так, что сердце ёкнуло — её глаза, будто омут какой, сияли счастьем и обожанием.
Мы вместе шагнули на улицу и словно на базар какой попали — всё кипело, шумело, двигалось. Во дворе стояли две телеги, уже частично разгружены. Люди сновали туда-сюда, таскали мешки, железяки, что-то выкрикивали друг другу.
— Инструмент, Егор Андреевич! — кричал Пётр, тыча рукой в кучу металла, что блестела на солнце. — Вот, полотна, всё, как вы рисовали!
— Не рисовал, Пётр, чертил, — поправил я его, хмыкнув. — Посмотрим ещё, дел пока невпроворот.
Тут же повернулся к Степану, что возился у задней телеги, перекладывая какие-то мешки:
— Степан, землю вскопали?
— Да, барин, — кивнул он, выпрямляясь и отирая пот со лба. — Три десятых части от десятины, как велели.
— Отлично, — сказал я. — Значит, так: организуй бабу какую, можно даже две.
Повернулся к Фоме, который стоял в стороне, мял в руках шапку:
— Фома, где картошка?
— Так в подпол же сложили всё, как вы велели, — буркнул он, продолжая теребить шапку.
— Доставай, давай пару мешков. Степан, далеко землю готовили?
— Дак нет, — махнул он рукой, указывая за деревню. — Вон, за околицей, и ста шагов не будет.
— Добро, — кивнул я.
И тут посмотрел на корову, что привязанную к столбу стояла и жалобно мычала, поглядывая на нас умными глазами:
— Корову, кстати, определите кому порасторопнее. Вон, может, Прасковье?
Прасковья аж подскочила на месте, всплеснула руками:
— Ой, барин! Да что ж вы, Егор Андреевич! Ой, спасибо, родненький!
— Так ты давай там не фантазируй, — строго сказал я. — Корова для деревни.
— Дак конечно, Егор Андреевич, конечно, для деревни! — закивала она так усердно, что платок сбился набок. — Догляжу, как за ребёнком буду глядеть!
Я только махнул на это рукой — Фома уже тащил здоровенный мешок картошки. Я хмыкнул — побольше будет, чем я ожидал. Ну, оно и к лучшему. Развязал, заглянул — мелкая и семенная, с глазками. То, что надо.
— Степан, слушай сюда, — начал я, перечисляя по пальцам. — На тебе будет вся ответственность. Значит, сейчас лопату бери, мешок этот хватай, бабам крикни, чтоб за нами шли, да корзины старые чтоб взяли. И второй мешок чтоб кто-то принес, — добавил я.
Он кивнул и, отвернувшись, что-то стал говорить какой-то бабе в цветастом сарафане. Та сорвалась с места и побежала со двора.
Мы же двинулись к вскопанной земле за деревней. Я кивнул Степану на лопату:
— Значится, так: на пол глубины лопаты копаешь яму вот так, — объяснял я Степану, взяв лопату и вдавив её в недавно вскопанную землю.
Ком земли, тёмный и влажный, легко отделился. Я отступил чуть в сторону.
— Рядом, на вот таком расстоянии снова копаешь. — Объяснял я.
Степан внимательно наблюдал за моими движениями, сопя носом и время от времени кивая.
— Потом копаешь так дальше и ещё, в ряд, пока участок не закончится, — продолжал я, делая ещё несколько ямок для наглядности. — Теперь смотри.
Достал из мешка картофелину — мелкую, повертел в руках, пересчитал глазки.
— Семь глазков, — важно поднял палец. — Нужно, чтоб глазков было штук пять-восемь, не меньше и не больше. Если мелкая, и там всего три-четыре, то можно по две в ямку. Средняя — то одну.
Порылся в мешке, нашёл крупную — чуть больше кулака, показал Степану.
— А вот такие вот в сторону, потом в мешок сложите, домой отнесёте ко мне.
Степан почесал затылок, разглядывая картофелины с таким видом, будто они были какими-то диковинными заморскими плодами.
— В общем, кладёшь картошку в яму. И копаешь следующий ряд — этой землёй прикапываешь ту картошку, что уже в ямке. Понятно?
— Понятно, барин, — кивнул Степан, беря в руки лопату и взвешивая её, словно оценивая предстоящую работу.
— Ну, до вечера чтоб посадили, тут немного, — бросил я, разворачиваясь и чуть не налетев на двух крестьянок — Прасковью и Аксинью, что подоспели с плетёными корзинами.
Те запыхавшись смотрели на меня выжидающе. Я махнул на Степана, мол тот проинструктирует, сам же улыбнулся, радуясь, что не сказал это вслух.
Степан за спиной тут же загундосил:
— Значится, так, девоньки, поручил нам боярин…
Дальше я не расслышал — пошёл к избе, но хмыкнул про себя. Степан справится, всё расскажет, всё покажет. А бабы его за полдня уболтают так, что у того уши в трубочку свернутся. Зато работать будут споро — женские руки для такого дела самое то.
Посмотрел на избу, увидел, как Машка заскочила в сени. Точно будет сейчас на сарафан любоваться да на платок с бусами
Тут же окликнул Петьку, что копошился у сарая, что-то там перекладывал из инструмента.
— Петь, разбираться с добром потом будем. Айда на Быстрянку сходим, глянем масштаб трагедии.
— Чего глянем, Егор Андреевич? — переспросил он, щурясь на солнце и откладывая новый напильник.
— Что восстанавливать надо, — буркнул я. — Пожар, Петь, не шуточки.
Петька сразу посерьёзнел. Ещё бы — столько труда вложено, столько надежд. А тут такая напасть.
Повернулся к Пелагее, что крутилась неподалёку.
— Пелагея, снеди собери, а то Митяй там, поди, голодный остался.
Та упорхала в избу. Буквально через пару минут вернулась с торбой, туго набитой едой.
— Тут на всех хватит, — сказала она, передавая мне торбу.
— Спасибо, Пелагеюшка, — кивнул я, вручив торбу Петьке.
Крикнул Илье, что разглядывал будущие пилы у сарая:
— Илья! Хватит глазеть. С нами пойдёшь.
Тот поднял голову и кивнул.
Махнул Петьке:
— Пошли.
Шагая к Быстрянке, где моя лесопилка чуть не сгорела, я хмурился, прикидывал: что уцелело, что чинить? Сердце аж колотилось, а в голове крутились самые мрачные мысли. Неужели всё коту под хвост? Столько работы, планы, надежды… Пётр пыхтел рядом, время от времени бормоча что-то про Игната и поминая его нехорошими словами. Илья молча тащил топор, а Прохор, что увязался с нами, что-то ворчал себе под нос, качая головой и крякая, как старый дед.
Я ускорил шаг — хотелось поскорее увидеть, что там натворил этот проклятый поджигатель.
Не доходя до перепада метров двести, выскочил Митяй, весь в саже, будто из трубы вылез. Рубаха на нём была чёрная, лицо перемазано, только белки глаз блестели.
— Ну что там? — спросил его я, готовясь к самому худшему.
— Егор Андреевич, сгорело всё! — махнул он рукой, и в голосе его слышалось такое отчаяние, что у меня ёкнуло сердце.
— Как всё⁈ — вскипел я, чуть не врезав ему подзатыльник за такие вести. — Мы ж ночью затушили!
Пётр опередил меня, треснув малого по затылку звонко, как по барабану:
  
— Думай, что мелешь, а потом трынди! Барин аж в лице сменился. Дойдём, глянем, а то ты нам понарассказываешь! У тебя язык, что помело — всё подряд метёт.
Митяй потёр ушибленную башку, виновато поёжился и буркнул: