Греховные клятвы (ЛП)

— Один.
— Ты больной! — кричу я. — Ты попадешь в ад.
Он хихикает.
— У тебя нет времени, чтобы тратить его впустую. Решай. Твои друзья или эта пустышка.
Девушка рыдает и умоляет меня пощадить ее — умоляет и умоляет — и я плачу вместе с ней. Я протягиваю к ней руку, но Агнело оттаскивает меня назад за волосы.
— Ты сделала это с ней. С этого дня ты навсегда останешься убийцей. Сначала он. — Он дергает меня за голову в сторону мертвого мужчины. — Теперь это будут либо твои друзья, либо эта женщина. И неважно, будет ли твоя рука на спусковом крючке. Ты будешь причиной смерти своих друзей.
— Пошел ты, — шиплю я, когда он нажимает сильнее, кожа головы горит.
— Два.
Я не могу убить своих друзей. Может быть, я могу убить себя. Я начинаю поднимать пистолет к голове, а он смеется.
— Если ты даже сможешь убить себя, это ни хрена не изменит, — хрипит он. — Я убью всех троих. Тебе этого не избежать.
Нет! Нет! Нет!
Моя рука дрогнула, когда я подняла пистолет, направляя его на невинную женщину, стоящую передо мной.
— Пожалуйста…, — плачет она. — Не убивай меня.
Ее ореховые глаза смотрят на меня, умоляя о жизни, умоляя о шансе на то, чего мы никогда не получим. Мы больше не принадлежим этому миру. Мы уже мертвы. Никто не сможет спасти нас от этого. Может, нам всем лучше умереть?
— Сделай это сейчас! — кричит он, а она рыдает, выставив ладони перед лицом.
Но это не остановит пулю.
— Три.
Выстрел.
Звук выстрела пронзает воздух, и пуля пронзает ее прямо в грудь.
Я убила кого-то. Кого-то, кто имел значение. Я. Я сделала это. Я никогда не смогу простить себя.
Вода льется мне на голову, я падаю на пол в душевой, мои ладони наполняются слезами, которые смываются водой. Отголоски моих мучений становятся все громче, рыдания накатывают на меня волна за волной.
Я убийца. Не лучше, чем Майкл. Причины, по которым я это сделала, не имеют значения. Важно лишь то, что я это сделала. Я лишила ее жизни из эгоизма. Спасая своих друзей, я лишь продлила их страдания.
Я не могу заставить себя перестать плакать. Как будто воспоминание об этом вывело все на поверхность. Все то, через что мы с Кайлой прошли. Все то, что нам пришлось увидеть и сделать.
Моя грудь сжимается, и я сжимаю ее ногтями, задыхаясь и задыхаясь от того, что дыхание не попадает в легкие. Хорошо, что София еще в школе. Я бы не хотела, чтобы она слышала меня в таком состоянии.
После того как я убила бедную девочку, я на какое-то время оцепенела. Я пыталась убедить себя, что я, Элси, никого не убивала. Это сделала Элли. Но это помогло только на неделю. Пока она не начала мне сниться. Чувство вины… Я все еще живу с ним. И всегда буду жить.
Мои пальцы погрузились в волосы, когда я закричала навзрыд. Вспоминая тот день, я чувствую, что все происходит заново.
Я даже не знаю ее имени. Я убила ее и даже не знаю ее имени.
Вдруг стеклянная дверь распахивается, и я, задыхаясь, поднимаю голову и вижу там Майкла, на его лице отражается озабоченность.
— Что ты здесь делаешь? — Я провожу рукой под глазами и зажмуриваюсь, чтобы убедиться, что мои руки прикрывают грудь.
— С тобой все в порядке? — Он нахмуривает брови, и его шрам подергивается.
— Я в порядке. И я… э-э… голая. Ты можешь уйти? — Нервы бурлят в моем голосе.
Он не обращает на это внимания, достает полотенце и идет в душ, вода стекает по его спине, пропитывая хлопок его серой рубашки и черных брюк. Но ему, похоже, все равно, потому что эти напряженные глаза смотрят на меня, требуя, чтобы я подчинилась.
— Вставай, — говорит он, раскрывая для меня полотенце.
Я хочу драться с ним. Это то, что я умею. То, в чем я хороша. Но как только я рискую взглянуть на него, все рушится. Все смывается. И остается только женщина, которая смеет мечтать о мужчине, который действительно заботится о ней настолько, что может обнять ее, когда она плачет. Не желая ничего другого, кроме этого.
 
— Иди сюда, голубка. Позволь мне облегчить это для тебя.
Мое сердце замирает, слезы затуманивают зрение. И с задыхающимся криком я делаю это. Я иду к нему. Я встаю и бросаюсь в его объятия, как будто все остальное не имеет значения, кроме ощущения их силы, этой мощи и, Боже, этой безопасности.
Он прижимает мою голову к своей груди, крепко обнимая меня, а я позволяю боли отступить, как будто вычеркиваю ее из своего существования. Трудно поверить, что этот человек, которого я должна была ненавидеть, который отнял у меня свободу, сейчас утешает меня.
— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он, успокаивая меня.
— Нет. — Я тяжело вздыхаю. — Я хочу забыть.
Он отводит от меня лицо, его взгляд тлеет и мягко темнеет.
— Что я могу сделать, чтобы помочь тебе в этом, детка?
Детка. Он назвал меня «деткой», как будто я его. Это слово проникает в мое нутро и расцветает. Но когда я начинаю чувствовать силу этого одного слова, простого слова, я гашу его, как горящее пламя. Я не его ребенок. Я — ничто.
Не позволяй ему обмануть себя.
Он проводит костяшками пальцев по моей щеке, мое лицо покалывает, каждый сантиметр меня дрожит от одного только его прикосновения, от одного только ласкового взгляда в его глазах.
— Ты ничего не можешь для меня сделать.
Он обнимает меня крепче, сильные мужские руки пробегают по моей спине.
С тяжелым вздохом он говорит:
— Давай я уложу тебя в постель. Тебе надо отдохнуть.
Я устала. Так чертовски устала. Моя голова. Мое сердце. Все устало.
Я киваю, и мы вместе выходим из душа. Не сводя с меня глаз, он берет полотенце обеими руками и растирает его по моим рукам, вытирая меня насухо.
Медленно опускает полотенце, обнажая мою грудь, вытирает и ее, переходит к животу, к моей сердцевине. Убедившись, что каждый сантиметр моей кожи сухой, он опускается на пол. И все это время он смотрит прямо на меня, даже когда вытирает мои бедра. Как будто одним взглядом он говорит мне: «Ты больше, чем твое тело и твоя кожа».
Ты больше. Ты моя.
Его голубка.
Он встает, возвышаясь надо мной, ладонями обхватывает мои щеки, полотенце теперь лежит на земле. И я обнаруживаю, что хочу, чтобы он поцеловал меня, как я хотела все эти разы. Этот всплеск потребности настолько силен, что я не могу перестать смотреть ему в глаза, не могу остановить биение своего сердца.
Он долго и глубоко вдыхает, прикрыв глаза, и когда он опускается, чтобы поцеловать меня в лоб, моя нижняя губа дрожит. Это слишком. Я не хочу так сильно чувствовать.
Я хочу сказать ему, чтобы он ушел, и в то же время хочу, чтобы он остался. Между моей головой и сердцем идет борьба, и я не уверена, кто из них побеждает.
Каждый дюйм его тела выглядит так, как будто он тоже борется. Борется за то, чтобы не прикоснуться ко мне. Поцеловать меня. Он хочет меня, но не позволяет себе обладать мной. Впервые за долгое время мужчина уважает меня настолько, чтобы не принуждать.
— Я отнесу тебя в постель, — говорит он мне, просовывая руки под мои бедра и прижимая меня к своей груди.
Он прижимает меня к себе, как будто я значима. Как будто я важна. Для него.
И в этот момент, когда мое сердце бьется быстрее, мне все равно, что его глаза постепенно блуждают по моему телу. Меня не волнует, что они сужаются, когда он видит мою грудь, изгиб бедер. Я не чувствую себя грязной, когда он смотрит на меня.
В кои-то веки я чувствую себя красивой.
Он выводит меня за дверь, несет к комоду и достает одну из своих футболок. Не одну из моих. Не знаю, может быть, я слишком много в этом вижу, но от того, что он хочет, чтобы я была в его одежде, мне становится немного легче. Он ставит меня на ноги, и я поднимаю руки, чтобы он надел на меня эту футболку.