Греховные клятвы (ЛП)

— Спасибо, — шепчу я, видя, что он вышел одновременно с нами.
— Ты должна спеть с папой. — Ее лицо светлеет, когда она обращает свое внимание на нас обоих, пристраиваясь между нами. — Он тоже хорошо поет.
Я осмеливаюсь посмотреть налево и вижу его напряженный взгляд, устремленный на меня.
София берет нас за руки, и мы идем бок о бок, как будто мы одна большая счастливая семья.
Но это не так, и эта маленькая девочка даже не подозревает об этом. И это совсем несправедливо.
— Ты останешься на ужин? — спрашивает она, и волнение переполняет ее глаза.
Я моргаю.
Что же мне ей ответить?
— Эм…
— Вообще-то она собирается пожить у нас некоторое время, — отвечает Майкл.
Она окидывает нас обоих любопытным взглядом, переходя от него ко мне.
— Почему? Она твоя девушка или что-то в этом роде?
— Может быть? — Его губы дрогнули в улыбке.
— О Боже! — У нее открывается рот, и она визжит, практически подпрыгивая от возбуждения. — Подожди, пока я расскажу Джеки.
— Почему это должно волновать твою подругу? — Он с любопытством наклонил лицо.
— Ну, вчера она сказала мне, что ее мама сказала, что ты никогда не женишься, потому что ты недоступен. — Она делает паузу, хлопая длинными ресницами. — Что это вообще значит?
— Неважно. — Он медленно покачал головой. — Почему мама твоей подруги говорит с ней обо мне?
— Она разговаривала с мамой Сьюзи, а Сьюзи и Джеки подслушали.
— Угу.
Я поджала губы, подавив смех от его неловкого выражения лица.
Его пальцы поднимаются к лицу, он проводит ими по шраму на щеке, и я снова задаюсь вопросом, как он его получил. Поймав краем глаза мой пристальный взгляд, он тут же опускает руку, его челюсть напрягается.
Мне сразу же становится жаль, что я пялилась. Меня не беспокоит его шрам. Я даже не задумывалась об этом. То есть, не так уж важно, что я думаю. Мы не пара. Он не более чем неудобство. Мои мысли не должны иметь для него никакого значения, но мне вдруг показалось, что они имеют. Что шрам как-то беспокоит его, и что люди, которые смотрят на него, тоже беспокоят его.
Мое сердце сжимается, и я обнаруживаю, что мне его жаль, что глупо, учитывая, кто он такой и что он заставляет меня делать. Но я не могу побороть растущую потребность прикоснуться к этой отметине на его лице, провести пальцами по бугоркам и припухлостям. Показать ему, что я нахожу это не отталкивающим, а красивым.
— Так как вы с папой познакомились? Вы собираетесь пожениться?
Ее глаза мерцают, когда она смотрит вверх, и я не могу удержаться от широкой улыбки. Она такая милая.
— Боже мой! Подождите, пока я расскажу дяде Джио! — Ее волнение растет. — Он поспорил со мной на пять долларов, что у тебя никогда не будет девушки. Никогда.
— Пять? — Майкл отшатнулся назад. — Ты должна была поставить сто. Всегда ставь большие цели.
— О, папочка, — хихикает она. — Я еще ребенок. Мне не нужны сто долларов.
Мы оба смотрим друг на друга, улыбаемся, и где-то внутри меня возникает чувство радости, как будто это реально, как будто это все может принадлежать мне. Но это не так. Это принадлежит ему. Я только в гостях.
— А дедушка с бабушкой знают? О, если вы поженитесь, можно я буду цветочницей? А можно мне купить такую карету, как у Золушки? — Она продолжает и продолжает, ее расширенный взгляд мечется между нами.
— Конечно, — обещает он. — Когда мы поженимся, мы купим карету, и ты сможешь ехать с нами.
— Ура! — Она роняет мою руку и со всей силы обнимает бедра отца, ее ресницы трепещут, когда она закрывает глаза.
Наблюдая за ними, я не могу сдержать улыбку на своем лице. А когда он опускает глаза на меня, мое сердце вдруг замирает, улыбка тает, сменяясь учащенным биением пульса. Этот напряженный взгляд… Я не знаю, как это объяснить. Как будто он говорит мне то, о чем я никогда его не спрашивала, как будто он как-то видит меня. Это глупо и бессмысленно, но так он поступает каждый раз, когда смотрит на меня таким взглядом.
Проходят долгие секунды, и мы просто смотрим друг на друга, застигнутые врасплох невыразимыми чувствами.
 
— Пойдем, папа, — говорит София. — Я хочу есть.
Он вмиг отводит глаза, поворачивает ручку двери и впускает нарядную Софию внутрь.
— Сначала сними обувь, потом помой руки! — кричит он, его плечи покачиваются от небольшого смеха.
— Она очень рада этому, — замечаю я, когда он запирает дверь.
— Похоже на то. — Он выскользнул из своих шоколадных мокасин и поставил их в шкаф в фойе, а я сделала то же самое со своими кроссовками.
— Что ты собираешься сказать ей после окончания года?
Теперь он стоит передо мной и смотрит на меня сверху вниз, его неровное дыхание поднимает его объемную грудь при каждом вдохе.
— Я все придумаю. Тебе не стоит об этом беспокоиться. — Его голос становится низким и хриплым. — Почему тебя это волнует?
Тыльная сторона его руки опускается к нижней части моей челюсти, едва касаясь, но достаточно, чтобы почувствовать, что он касается меня повсюду.
Я сглатываю.
— Я… э-э… мне просто неприятно причинять ей боль, вот и все. В отличие от тебя, она кажется милой.
Он хмыкает, его рука не хочет убираться, а глаза впиваются в самую мою душу.
— Она такая и есть, и она определенно не взяла с меня пример.
Я делаю паузу, боясь задать вопрос, на который хочу получить ответ. Но я все равно это делаю, потому что если я этого не сделаю, то буду гадать.
— Кто же тогда? — Я понижаю тон, не желая, чтобы София услышала мой вопрос. — Где ее мать?
— Мертва, — отвечает он так непринужденно, как будто рассказывает мне, что будет на ужин.
Никаких эмоций. Я даже не вижу, чтобы его лицо дрогнуло. Кем бы она ни была, она явно не имела для него никакого значения. Тепло его взгляда продолжает прилипать к моему.
— Это печально, — говорю я, опуская взгляд на пол.
Его рука опускается на бок, и все его лицо становится жестким.
— У нее есть я. Ей больше никто не нужен. — Гнев в его словах хлещет меня по коже, как тяжелый кнут.
— Ты, кажется, прекрасно с ней ладишь, и я не сомневаюсь, что ты хороший отец. — Я снова смотрю на него и вижу боль в его глазах. Боль, которую он хорошо умеет скрывать под слоем гнева.
— Но что, Элси? — Он низко хрипит, грубо обхватывает меня за шею и приближает свое лицо, его челюсть сжимается, когда он смотрит на меня глазами сломленного человека.
— Ничего, — вздыхаю я, потому что чувствую его страдания и не хочу причинять ему еще больше боли.
С долгим вдохом он прислоняет свой лоб к моему.
— Скажи это, — хрипло шепчет он, пальцами углубляясь в мой затылок. — Скажи, что меня недостаточно.
В груди зарождается печаль, потому что мужчина передо мной… ему действительно больно, и я знаю об этом. Он может вести себя как крутой, но внутри у него все рушится. И вдруг все, чего я хочу в этот момент, — это обнять его и сказать, что его более чем достаточно для этой маленькой девочки.
— Тебя достаточно, — говорю я. — Для нее тебя всегда достаточно.
Я чувствую, как влага собирается в моих глазах. Его дыхание становится все более неровным, тепло приливает к моим губам. Мы так и стоим, прижавшись друг к другу, связанные этим смятением, два человека, которые никогда не должны были встретиться — полные противоположности — и все же мы здесь. И я чувствую к человеку, который ничего не чувствует ко мне.
Его грубые выдохи бьются о мои губы, его рот приближается, почти касаясь моего, и я почти умоляю его сделать это. Чтобы он поцеловал меня. Чтобы прекратил эту откровенную пытку. И я задаюсь вопросом… каково это — целовать такого мужчину?
— Папочка? Ты идешь готовить со мной ужин?
— Черт, — тихо бормочет он, быстро отрывая голову, но его рука остается на моей шее, а глаза по-прежнему смотрят на меня. — Да, детка. Я иду. Вымой руки.
— Я уже помыла.
— Вымой их еще раз, — подчеркивает он, и его голос становится все громче.