Жуткая память великого Мерридью

Рис сочувственно кивнул:
— Память — коварная штука, доктор Ватсон. Но она остается чудом и благом. Вчера, после нашей встречи, я отыскал в моей библиотеке кое-что любопытное на эту тему. Известна ли вам «Naturalis historia» [1] Плиния?
Джон коротко кивнул и уточнил:
— Правда, моя латынь вряд ли та же, что была в пору Веллингтона.
Рис перевернул несколько страниц в молескиновом блокноте.
— Плиний приводит несколько исторических случаев поразительной памяти. Он называет персидского царя Кира, который помнил каждого солдата в своей армии по имени, а также Митридата Евпатора — тот изложил законы своей империи на двадцати двух языках. Еще Метродора, способного точно повторить все, что слышал хотя бы однажды.
Джон устало улыбнулся:
— Впечатляющий список, доктор, но боюсь, что моя проблема — в потере памяти, а не в ее сохранении.
Рис поднял палец:
— Да, но я подозреваю, что это лишь две грани одного явления. По-моему, доктор Ватсон, на самом деле ничто и никогда не забывается в привычном смысле. Мнимо забытое либо прячется, либо вообще не вспоминается.
— Боюсь, что в таком случае я безнадежен.
— Фрейд учит, что вытеснение представляет собой изъятие болезненных мыслей и воспоминаний из бодрствующего сознания путем перемещения их в бессознательное. Будь вам трудно вспомнить далекое прошлое, я мог бы заподозрить вытеснение. Но ваша проблема иного характера — она в том, что ваши воспоминания о прошлом точны и живы, однако память о дне сегодняшнем преходяща и непрочна.
Джон издал безнадежный смешок:
— Я хорошо помню, что по прибытии сюда описал вам мой недуг практически теми же словами.
Рис вскинул руки в извиняющемся жесте:
— Простите, я постоянно забываю о вашем медицинском прошлом и занимаюсь дурными импровизациями. Но, доктор, что вам известно о фрейдовских теориях насчет причин, по которым забываются сны?
Джон помотал головой:
— Полагаю, больше, чем рядовому пассажиру клефемского омнибуса, но, смею предположить, значительно меньше, чем вам.
— Фрейд утверждает, что мы имеем свойство быстро забывать многие ощущения, испытанные во сне, так как они слишком эфемерны и лишены значимой эмоциональной нагрузки. Слабые образы сновидений выталкиваются из нашего сознания более сильными образами бодрствования.
— Я помню сны, как любой человек из омнибуса, не лучше и не хуже.
— Однако наши беседы позволяют заключить, что образы вашего прошлого и в самом деле сильнее и живее, чем картины настоящего. Знаменитые события, в которых вы принимали участие; ваши приключения. Разве можно их сравнить с тусклыми, серыми буднями современности?
Джон задумчиво потеребил нижнюю губу:
— Значит, по-вашему, я забываю настоящее не из-за деменции, а из-за того, что прошлое слишком живо в моей памяти?
Рис пренебрежительно отмахнулся:
— Деменция — всего лишь ярлык для недугов, в которых мы плохо разбираемся. Известные нам ныне психические расстройства — мания, истерия, меланхолия, деменция — обозначают удобные категории нарушений, куда могут попасть многие посторонние заболевания. Это скорее симптомы, нежели причины. — Он захлопнул блокнот и наклонился к Джону. — Я думаю, доктор Ватсон, вы забываете потому, что слишком хорошо помните.
В ожидании ответа Рис умолк. Джон пребывал в задумчивости. Он прикрыл глаза; его мысли следовали по цепочке ассоциаций; одно воспоминание вело к другому — из тусклого, серого настоящего к живому, изобиловавшему приключениями прошлому.
— Доктор Ватсон? — Рис дотронулся до его колена. — Опять уплываете?
Джон удрученно улыбнулся и покачал головой, его глаза оставались закрыты. Подняв же веки, он встретился взглядом с Рисом.
— Нет, доктор. Просто вспоминал. Об одном «знаменитом», как вы выразились, деле — хотя, пожалуй, не столь известном, как прочие. В нем участвовал человек, который не умел забывать, а однажды пережил впечатление настолько яркое, что после не мог вспоминать ни о чем другом.
И Джон Ватсон начал рассказывать.
 
Мы заговорили о моем старом товарище Шерлоке Холмсе. С нашей последней встречи прошли годы, и здесь память подводит меня — я не помню точную дату. Холмс отошел от практики, перебрался в Суссекс, и мы виделись от случая к случаю, на уик-эндах. Эти последние свидания припоминаются смутно. Зато мир, где правила королева Виктория, а мы с Холмсом жили в доме двести двадцать один «б» по Бейкер-стрит, я вижу, стоит закрыть глаза, так же ярко, как нынешнее утреннее солнце.
Делом, о котором я говорю, мы занялись весной тысяча восемьсот восемьдесят девятого, за несколько недель до моего знакомства с будущей миссис Ватсон номер два, упокой господи ее душу. Мы с Холмсом снова жили на Бейкер-стрит. Газеты тогда изо дня в день пестрили сообщениями о Портовом Расчленителе. Сейчас о нем вряд ли помнят, его затмили другие головорезы, прочнее засевшие в общественном сознании. Но в те времена о Расчленителе только и говорили. Сначала думали, что вернулся Джек-потрошитель — нам-то с Холмсом, конечно, было отлично известно, что с ним стало. Однако от убийства к убийству Расчленитель, как и Джек до него, выглядел все более изощренным и жестоким. К моменту когда инспектор Лестрейд с явной неохотой обратился за помощью к Холмсу, нашли уже трех жертв. Каждая новая оказывалась изуродованной пуще предыдущей. В то утро, когда в нашу жизнь ворвался человек с удивительной памятью, газеты сообщили об очередной, четвертой, жертве Расчленителя.
Мы занимались этим делом уже почти две недели кряду, но ни на шаг не приблизились к разгадке. Сообщения о новом трупе привели Холмса в ужасное расположение духа — до того ужасное, что я встревожился. Холмс никогда не страдал меланхолией, если только не маялся от безделья, но долгий и безрезультатный поиск такого жуткого убийцы подорвал его душевные силы.
— Проклятье! — Холмс скрючился в любимом кресле, подтянул колени к груди и обхватил их. — Утром дознание, а власти не имеют понятия о личности жертвы. Пока известно одно: это мужчина, как и остальные.
Холмс был в бешенстве.
— И растерзан, конечно; разорван на части. — Он зло помотал головой. — Тела первых жертв, которых приписывают этому так называемому Расчленителю, были изуродованы с очевидным намерением исключить опознание. Хотя последних, похоже, убил кто-то другой. Он получает удовольствие от самого деяния.
Я согласно кивнул. У нас была возможность осмотреть первых трех погибших — вернее, то, что от них осталось, и заключение Холмса было, по сути, моим собственным. До такого зверства даже Потрошитель дошел лишь в конце, когда совершил самые чудовищные убийства.
Я пролистал газету в поисках новых сведений, способных воодушевить моего друга или хотя бы ненадолго его отвлечь. На шестой странице я нашел что искал.
— Любопытная заметка, Холмс, — произнес я как можно небрежнее. — Некролог. Аргентинец — и непростой, если все это правда. Иренео Фунес скончался в возрасте двадцати одного года. Пишут, что он обладал удивительной памятью и мог вспомнить решительно все, с чем соприкасался. Очевидцы говорят, что Фунес помнил каждый день своей жизни в таких подробностях, что целый день уходил на сами воспоминания.
Холмс все еще оставался мрачным, но в его глазах зажегся огонек, свидетельствовавший о некотором успехе моей затеи.
— Не рассказывал ли я вам о Мерридью, Ватсон?
Я ответил, что нет.
— Он был актер; я видел его в молодости, когда путешествовал по Америке. Менталист, выступавший под именем Мерридью Уникальная Память. Он помнил все. Я сам видел, как он прочитывал по две страницы зараз, одним глазом каждую, а через четверть часа слово в слово повторял текст, который видел лишь секунду.
Знай я тогда о списке Плиния, доктор Рис, я предложил бы занести туда этого Мерридью. Мы с Холмсом какое-то время размышляли над причудами памяти, пока беседу не прервал посетитель.