Найди меня

— Я считаю, нельзя тебе в этом участвовать. Ты слишком ранимая. Возвращайся в пустыню и занимайся своей керамикой.
— Ты сама-то слышишь, насколько покровительственно это звучит? Иди, играй со своими игрушками.
— Прости, милая. Я просто беспокоюсь. Ведь у тебя потрясающий талант, благодаря которому ты только и держишься последние пару лет. Не бросай это. Я делаю все, чтобы поддерживать художников. Ты же знаешь. Прошу тебя, откажись. Позвони прямо сейчас. Даже если Бенджамин приведет вас к телам, мертвецов уже не оживить. Надо думать о нас, о живых. Прошло тридцать лет. Тридцать. Все в прошлом. Я не желаю проходить через все это снова. Снова понаедут репортеры. Как я буду ходить на йогу, когда мне в лицо тычут микрофоны? Откажись.
  
Последняя фраза была приказом. Розалинда словно забыла, что Рени уже взрослая и больше не обязана ей подчиняться.
— Для родственников жертв ничего не закончилось, — сказала Рени. — Им по-прежнему нужна ясность. Срок не имеет значения.
Она не сказала, что это нужно и ей. Мать знала, что Рени продолжает искать тела, но не представляла, сколько времени она на это тратит.
Мать поставила кофейную чашку в раковину.
— Знаю, милая, но я не только о себе беспокоюсь. — Она повернулась, опершись руками на стол. — Разве он не знает, что у тебя была тяжелая полоса? Меня бесит уже сам факт, что он посмел обратиться к тебе. Какая бестактность. У тебя сейчас все наладилось, не хочу, чтобы опять повторился…
Она недоговорила. Этого и не требовалось.
Срыв.
Комната как будто качнулась, но тут же остановилась. Мать не отреагировала, и Рени не поняла, подземный толчок это или приступ головокружения. И то и другое плохо, но она все же надеялась, что толчок…
— Со мной все будет в порядке.
Не будет. Но определенность важнее, чем ее психическое здоровье.
— Пора уже перестать себя винить, — сказала Розалинда.
— Меня никогда не отпустит. Да я этого и не хочу. Если исчезнет чувство вины, значит, я простила себя. Не могу этого допустить.
— Встречаться с Бенджамином — это, в конце концов, просто нездорово. Подумай хоть раз о себе.
— Все это уже часть меня, мама. Это ты по большому счету абстрагировалась от всего.
После ареста Бена мама повела себя довольно странно. Розалинда много лет отказывалась взглянуть правде в глаза, и порой Рени казалось, что она предоставлена сама себе. Конечно, Розалинда не имела никакого отношения к убийствам, и ей было легче все пережить. Но в то же время это делало ношу Рени тяжелее. Она чувствовала, что Розалинда в чем-то ее предала, хотя и понимала, что это несправедливо. Мать ни в чем не виновата.
— Я реалистка, — сказала Розалинда. — Моя жизнь важнее, чем его, и я не позволю ему отравить оставшиеся мне годы. Все очень просто.
После ареста отца Рени чувствовала себя очень одинокой. Своим отношением мать как бы перечеркивала ее переживания, и она замкнулась. Приходилось напоминать себе, что она была еще ребенком и мать, скорее всего, просто пыталась защитить ее. Однако она не удержалась и сказала:
— Конечно, но ты не была замешана.
— Как ты можешь такое говорить? Думаешь, я не спрашивала себя, как могла ничего не замечать? Ты была ребенком. Я — взрослой. Конечно, я слышала, как он уходил из дома. Подозревала, что у него интрижка со студенткой.
Рени уже жалела, что рассказала матери о предложенной сделке. Отец, даже находясь в камере, снова влез в их жизнь и поссорил ее с матерью.
— Ты права. Возможно, все это ничем не кончится.
Это в его стиле — помучить, а потом передумать. Очередная игра. Может, он и не собирается ничего показывать, и никаких могил они не найдут. Просто устроит себе небольшую прогулку.
— Ну, что касается меня, то я не собираюсь позволить ему снова портить мне жизнь. — Розалинда кивнула, словно решив для себя что-то. — Сейчас пойду покупать платье для приема в честь награждения, схожу к парикмахеру и косметологу. Может, присоединишься? У тебя хотя бы платье есть?
Вот так ее мать справлялась со стрессом: общественная жизнь и благотворительность.
— Можно купить, — сказала Рени. Наверняка отыщется что-нибудь в секонд-хенде в Джошуа-Три.
— Похоже, тебя что-то смущает. Можешь и не ходить.
— Просто тебя уже привыкли видеть, а меня нет. Не хочу отвлекать внимание от тебя и твоих достижений, чтобы все судачили о твоей безумной дочке.
— Что за бред. Я бы хотела, чтобы ты пришла. Ты моя дочь, наша семья уже достаточно пострадала. Купи что-нибудь строгое. Ты совсем перестала носить цветное — красный очень подойдет к твоему загару.
— Красное, пожалуй, слишком крикливо, но я подумаю.
Чем незаметнее, тем лучше. Рени решила, что пойдет в черном.
— Как знаешь, но ни в коем случае не надевай черное. — Розалинда сделала печальное лицо. — Черное депрессивно.
Она зашла дочери за спину и приподняла толстую косу. Рени не отращивала волосы, просто запустила их.
— У тебя совсем нет седины. Ну разве не чудо? Я начала седеть после тридцати. У меня когда-то были такие же волосы, блестящие, каштановые. — Она поправила растрепанные пряди. — Хочешь, подстригу тебя?
Не такой уж странный и неуместный вопрос. В детстве Розалинда стригла Рени, и это воспоминание почему-то вызывало смутную тревогу. «Принеси-ка ножницы, Рени».
— Может быть.
— Можно пожертвовать волосы в детский фонд.
Так всегда с ее матерью: первым делом думать о других.
— Давай прямо сейчас, — с энтузиазмом предложила Розалинда. — Да не смотри на меня так, я все сделаю хорошо.
Телефон Рени звонил не слишком часто, поэтому, ощутив вибрацию в кармане, она слегка вздрогнула, прежде чем взглянуть на дисплей. «Дэниел Эллис».
— Мне надо ответить. — Она вышла через заднюю дверь, чтобы мать не слышала разговор.
— Все готово.
Нет. Слишком рано.
— Быстро вы.
— Сам удивлен.
С соседнего двора кто-то окликнул ее: «Эй, малютка Рен!»
Это был Морис, в мешковатых белых шортах, большой соломенной шляпе и сандалиях на гольфы — типичном наряде пожилых мужчин здешних мест. Он наполнял поилки для колибри.
«Малютка Рен» [3] — так он звал ее, сколько она себя помнила, очень гордясь этой игрой слов. Морис любил давать прозвища и придумал их почти для всех, но это, похоже, особенно ему нравилось. Рени так и не удосужилась объяснить ему, что прозвище напоминает о страсти отца к птицам и что теперь оно звучит несколько бестактно.
Рени помахала в ответ и показала на телефон. В этот момент зазвонил телефон Мориса, и он произнес одними губами: «Розалинда». Наверняка звонит, чтобы рассказать ему о Бенджамине.
— Когда? — спросила она Дэниела.
— Завтра.
У нее похолодело внутри.
— Где? — Мелькнула мысль, что появился повод отказаться от стрижки.
— Как вы и думали. Мы едем в пустыню Мохаве.
  
ГЛАВА 6
 
— Пора, — сказал охранник.
Бенджамин Фишер вырвал страницу из блокнота, сложил ее в несколько раз, сунул в карман и встал из-за стола, за которым провел столько часов за долгие годы заключения. Он приостановился и провел пальцами по корешкам книг по психологии, выстроившихся на полке, окинул взглядом стопку исписанных за десятилетия тетрадей. На верхней полке теснились обувные коробки с письмами от женщин, которых он никогда не встречал, — большинство из них хотели за него замуж. Ни одного письма от дочери. Морис, сосед, писал ему, но с годами все реже и реже, сводя к минимуму весточки о Розалинде и Рени, которые можно было бы перечитывать снова и снова.
  
Немного жаль покидать эту камеру, столько лет служившую ему домом. Здесь с ним произошло множество перемен. Некоторые, выйдя из тюрьмы, где провели за решеткой большую часть взрослой жизни, не в состоянии жить на свободе и совершают преступление, просто чтобы попасть обратно. Он понимал это. Выйдя из крошечного мирка, уже невозможно приспособиться к большому миру на свободе. Тюрьма — словно безопасное лоно. Шумное, но безопасное.