Вся Правда (ЛП)

С тех пор как я наткнулся на этого ублюдка, засовывающего свой член в глотку Рейны, все, что я вижу, это черноту.
Сначала я ударил его, и он умолял, как девица в беде. Он спросил, не отец ли я одной из девушек, фотографии которых он хранит. Тогда это стало интересным.
Я не стал сдерживаться.
Я прижал его к стене и врезал кулаком ему в лицо, пока один из его глаз не распух и не закрылся. У него, наверное, сломан нос, и он продолжает истекать кровью по ковру, как свинья.
Потом, когда он упал, крича мне, чтобы я пощадил его, я пнул его. Когда он умолял и сказал мне, что больше не будет подглядывать за маленькими девочками, я надавил ему на грудь ботинками, пока не услышал треск ломающихся ребер.
Сейчас он отключился.
— Давай. — я присаживаюсь рядом с ним. — Сражайся со мной, ублюдок.
Он кашляет, булькая кровью. Оба его глаза теперь закрыты, один из них опухший и фиолетовый.
Я сжимаю его рубашку в своих пальцах и поднимаю его с пола. Его светлые волосы с белыми прядями наполовину пропитаны красным.
— Ты посмел прикоснуться к ней. — мой голос на грани срыва. — Ты, блядь, посмел кончить ей в глотку.
Он бормочет, пытаясь что-то сказать, но из него вырываются только неразборчивые звуки.
Я встряхиваю его, заставляя его голову откинуться в неловком положении, будто она вот-вот сломается. Когда он снова заговаривает, я наклоняюсь ближе к его залитому кровью лицу, распухшему и неузнаваемому.
— О-она... она... у-умоляла о... моем члене.
Я замираю, и на секунду мне кажется, что я сейчас превращусь в лед и разобьюсь.
Но нет.
Глубокая, черная ярость сжимает меня в своих тисках. Я поднимаюсь на ноги, мои мышцы сжимаются так сильно, будто вот-вот треснут, черт возьми.
Я пинаю его в пах, пока он не хрипит от боли.
— Этот член?
Он стонет и корчится в судорогах на полу, но я не останавливаюсь. Я продолжаю пинать его снова и снова, пока не буду уверен, что сделал его импотентом.
Это ошибка, что у такого больного ублюдка, как он, все равно рабочий член.
Как только он перестает двигаться, я покидаю его загородный дом, который он приобрел, обучая детей и залезая к ним в штаны.
Убедившись, что меня никто не видит, я выскальзываю через задний вход и пробираюсь через кусты, где спрятал свою машину.
Секунду я стою, тяжело дыша. Мои руки измазаны кровью, и ботинки тоже. Я едва могу дышать в лыжной маске.
Вот во что она меня превратила.
В чертового преступника, ни о чем не сожалеющего.
Она схватила меня за живот много лет назад и с тех пор отказывалась отпускать.
Я достаю свой телефон и набираю номер человека, который разберется со всем этим беспорядком.
— Александр Карсон слушает.
Только мой отец ответил бы на звонок своего сына, назвав его полное имя.
— Ашер Грей Карсон слушает. — я не могу удержаться от сарказма.
Он вздыхает.
— В чем дело, Ашер? Я занят.
— Тогда ты станешь более занятой.
— Что ты сделал? Ударил другого студента за то, что он посмотрел на Рейну? — он снова вздыхает. — Я устал от твоих выходок с одноклассниками. Я не могу каждый раз расплачиваться с родителями этих детей.
— Конечно, можешь. Это твоя роль, не так ли? Платить за вещи.
Я могу представить, как он закрывает глаза и потирает брови. Это то, что он делает каждый раз, когда я говорю ему, что он никогда не был отцом для Ари или для меня, словно он ищет терпения, чтобы иметь дело со мной.
— Есть ли смысл в твоем звонке, Ашер? Если нет, то у меня дела...
— Я избил учителя. Это худшее избиение на сегодняшний день. Не знаю, будет ли он жить или умрет.
— Что ты только что сказал?
— Учитель, Александр. Я хочу, чтобы он уехал из Блэквуда. Обязательно поищи его биографию — он чертов педофил.
— Насколько ты вовлечен в это дело? — его голос напряжен.
Постороннему человеку может показаться, что он заботится о благополучии своего сына. На самом деле он не хочет, чтобы что-то запятнало его безупречную, прилежную фамилию, на создание которой он потратил годы. Если его сына назовут преступником, никто не наймет его фирму.
 
Я смотрю на свои руки и кровь, сверкающую на свету.
Насколько я в этом замешан?
— Очень глубоко, — говорю я Александру.
— Ты оставил отпечатки пальцев?
— Несколько, да.
Я пришел в перчатках, но мне нужно было почувствовать его кровь на своей коже.
— Чертов ад. — он дышит в трубку. — Хорошо, уходи. Я позабочусь об этом.
Я вешаю трубку, не сказав больше ни слова. Александр не заслуживает никакой благодарности. В конце концов, он оставил нас одних заботиться друг о друге после смерти мамы. Самое меньшее, что он может сделать, это заплатить цену за то, кем мы стали.
Я, полный ярости и глубоко укоренившейся боли.
Ари, хрупкая и иногда холодная.
Мне требуется пятнадцать минут, чтобы добраться до нашего дома, а затем отправиться в свою комнату. На мгновение я останавливаюсь перед комнатой напротив моей.
Ее комната.
С тех пор как в начале года умер ее отец, Рейна живет с нами.
Со мной.
Лично, но никогда в мыслях.
Мои кулаки сжимаются по обе стороны, когда я вспоминаю слова этого ублюдка.
Она умоляла о моем члене.
Он мог солгать. Я должен был бы в это поверить, но он был не в том состоянии духа, чтобы думать о лжи после того, как я избил его почти до смерти.
Кроме того, после всего, что сделала Рейна, что отличает это от других?
Я закрываю глаза, отгоняю мысли о ней, но сосущие звуки, которые она издавала из-под стола, когда он гладил ее по волосам, атакуют мой мозг. Она звучала как начало гребаного порно.
Я должен был убить этого ублюдка.
— Что…что случилось? — ее слегка хрипловатый голос заставляет меня открыть глаза.
Рейна стоит в дверях в шортах и топе. Они облегают ее атлетическое тело, как вторая кожа.
Соблазнительница. Она всегда была такой гребаной соблазнительницей.
Ее глаза, в которых обычно нет эмоций, немного расширяются, когда она смотрит на мои окровавленные руки и обувь, мои сжатые кулаки и челюсть.
Держу пари, на меня стоит посмотреть.
— Что у тебя с руками? Почему они в крови?
Она подходит ко мне и протягивает руку, будто хочет прикоснуться ко мне, прежде чем быстро опускает, понимая, кто она и кто я.
Рейна не прикасается ко мне. Она даже не позволяет мне поцеловать ее. Несколько раз, когда я пытался, она так сильно отгораживалась, что это все еще оставляло черную дыру в моей груди.
Но она умоляла о члене учителя.
Она позволяет другим футболистам флиртовать с ней, словно она одинока. Как будто меня, блядь, не существует.
— Ты снова избил человека? Что с тобой не так? — она складывает руки на груди, воздвигая, между нами, невидимую стену.
Я чертовски ненавижу, когда она так делает.
В это время у меня нет места для размышлений, не говоря уже о том, чтобы действовать рационально.
Гнев, который мучил меня с полудня, усилился до опасного уровня.
Я думал, что избиение этого больного ублюдка насытит меня, но это только все ухудшило.
Или, скорее, его слова.
Я бросаюсь к Рейне и хватаю ее за горло своей окровавленной рукой с разбитыми костяшками пальцев.
Рейна едва заметно вздрагивает, когда я прижимаю ее спиной к стене.
— Ты. — мой рот парит в нескольких сантиметрах от ее рта. — Ты это то, что, черт возьми, со мной не так, Рейна.
Ее лицо краснеет — от нехватки воздуха, — но она не сопротивляется. Она не пытается оттолкнуть меня от себя.
Статуя.
Холодная, безжизненная статуя.
Какого черта я вообще думал, что она может быть кем-то другим?
Я отпускаю ее с ревом, мои сухожилия рвутся от напряжения. Затем я ударяю кулаками по обе стороны от ее лица, еще сильнее раздирая костяшки пальцев.
 
Свежая кровь стекает по стене, пока я тяжело дышу, глядя на нее сверху вниз. Она смотрит на меня в ответ такими голубыми глазами, что я мог бы в них утонуть.