Рождение Клеста (СИ)

  
Штурм
 
На другой день поутру начался штурм. Я тогда ещё не знал всех тонкостей военного искусства, и мне казалось, что это была самая страшная атака, какую только можно представить. На самом деле, нихельцы атаковали нас малыми силами, так как подтянуть крупные у них не было времени: армия на марше растягивается на два-три дня ходу, если не больше. Мы стояли возле «своих» бойниц и смотрели вперёд, на наступающие войска.
Впереди ехал… Вообще-то, это было стенобитное орудие, но издалека оно казалось сараем на крупных колёсах. Однако, этот сарай оказался крепким орешком: весь обшит медными листами, — и стены, и крыша. Передняя, торцевая стена имела широкую «прорезь» для выдвижения биты. Собственно, конструкцию сделали простой, как правда, и не менее опасной. Внутри сарая висело толстое дубовое бревно-бита, подвешенное на цепях к потолку, а десяток воинов его раскачивал по команде.
Как я и думал, стенобойцев прикрывали лучники. Впереди них солдаты тащили большие дощатые щиты, ставили их на опоры, а лучники укрывались за этими переносными укрытиями. И, разумеется, этот страшный «сарай» попёр прямо на городские ворота… Я чуть не заплакал от ощущения бессилия перед этим страшилищем, которое надвигалось медленно, но неотвратимо, подталкиваемое сзади.
— Камни! Камни! — заорали наши десятники, пробежав по парапету.
— К бою! К бою! — орали командиры поодаль.
Мы, прислонив щиты к каменным зубцам воротной арки, ухватили валуны из сложенных куч. Наши лучники принялись отстреливать тех, кто толкал «сарай», но их тоже прикрывали щитами и быстро подменяли убитых. Нихельцы начали ответную стрельбу; где-то на стене кто-то вскрикнул. Деревянные укрытия наступающих быстро ощетинились нашими стрелами, делая их похожими на огромных ежей, но это движение остановить не могло.
— Давай!!! Кидай!!! — от крика десятников чуть уши не лопнули.
Мы послушно подняли камни над головой и сбросили вниз. Они беспомощно застучали по медной крыше, как горох, и посыпались наземь.
Я сразу же отпрянул под укрытие зубца. Послышался звук, похожий на хруст разорванного листа бумаги и потом заполошное ухание моего соседа справа: его насквозь пронзило стрелой, и он, раскинув руки, попятился, разинув рот, и в полный рост рухнул с высоты: наш парапет не имел деревянных перил ограждения, какие имелись на парапете вдоль стены.
Звякнул кусочек стали о камень — меня хлестнуло по щеке оперением стрелы. Вот, чёрт! Больно! Я потёр щёку пальцами — они измазались в крови. Немного, но досадно. Звон стал непрерывным, словно с неба пролился металлический град и застучал по камням, осыпаясь древками стрел.
— Камни! Камни, сукины дети! — вновь закричали десятники. — Вы что, уснули?!! Живо, ублюдки!
Я снова взял валун и бросил с размаху. Даже смотреть не стал, куда он рухнул — сразу же отскочил за укрытие, опасаясь стрел, которые щедро в нас пускали тучами.
— А-а-а-а-а-а!!! — застонал ещё один парнишка, с пронзённым насквозь плечом.
Он притулился спиной к зубцу и скорчился от боли, зажимая древко пальцами, сквозь которые просачивалась кровь:
— Мама! Мамочка! Как больно!.. А-а-а-а-а!
К нему подбежал десятник, ухватил грубо и, не обращая внимания на крики, сорвал со стрелы наконечник, а потом вторым движением резко вырвал её из тела:
— Давай ползи вниз! Вниз!
Но парень совсем сомлел и, закрыв глаза, отвалился на пол. К нему бросился один из наших и принялся сноровисто рвать раненому рубаху и делать перевязку. На него десятник даже ни разу не гавкнул, видимо, понимая, что ничего более полезного мы всё равно сделать не в силах.
Бум! Первый удар по городским воротам. Я ощутил дрожь стен, пробежавшую сквозь моё тело через пятки.
Бум!!! Второй удар оказался куда как сильнее, и мне показалось, что наш парапет-арка покачнулся — я невольно ухватился за стену, как будто это спасло бы при её обвале. В сердце ёкнуло — это конец?!! Но нет, ворота удержались.
 
Бум! Бум! Бум! Мы стали привыкать к однообразию: к дрожи стены, к стуку. Но ничего поделать не могли…
— Да ни хрена мы не сделаем! — в отчаянии выкрикнул кто-то из соседнего десятка. — Тут «негасимый огонь» нужен! А эти камни — да бесполезно!
Крикун сел на задницу, задрав в небо безумные глаза.
— Что ты сказал, плесень?! — к нему подбежал десятник и пнул с разбега. — Встать! Живо, я сказал! Камень взял, недоносок!
Тот повернул на него свои невидящие глаза, но вдруг вскочил, схватил меч, прислонённый к зубцу (десятник шарахнулся в сторону, выхватил свой) и сиганул вниз через бойницу. Я, словно подброшенный, тоже встал и одним глазком глянул за стену. Сумасбродный герой скатился с крыши «сарая» на землю, проворно вскочил и побежал к нему в тыл, намереваясь ворваться сзади и порубать стенобойцев. Но через несколько шагов его унизали стрелами, как подушечку для булавок (я у матери такие видел). Он, уже упавший, меч не выронил и попытался проползти на боку дальше, но затих, обессиленный.
Бум! Бум! Бум!
Мы бы с ума все сошли, точно говорю. Но нихельский штурм начал затухать, обессиленный: враги не имели пока достаточных подкреплений. Наши лучники стали пускать стрелы с горящей паклей, и щиты на подпорах задымились. Нихельские командиры закаркали команды, и стенобитное орудие принялись срочно оттаскивать: их пехотинцы похватали закрепленные за «сараем» пеньковые верёвки с петлями на конце, продевали эти петли себе на грудь и, словно заправские бурлаки, под ритмичные крики, склонившись чуть ли не до земли, потащили колымагу прочь, в свой тыл. Прорезь для биты тут же захлопнули железными шторами, лишив нас удовольствия пустить внутрь несколько горящих стрел-подарков.
Я не мог не заметить, что даже отступление нихельцев шло строго по планам, без лишних потерь. Их пехотинцы сделали «стену щитов», прикрывая «бурлаков», а нам оставалось только плеваться вдогонку уходящей колымаге, несущей «сарай» со стенобитным орудием.
«У них там — дисциплина!..»
Тишина… ватная тишина. Только раненые стонут, которых мы до этого не слышали в горячке боя. Солнце жарко светит: пришло обеденное время.
К нашему удивлению, внизу стояла бочка, наполненная колодезной водой, и мы с наслаждением утолили жажду. Те двое, которые снесли вниз раненого в плечо, рассказали, что бабы и девки из города помогали полковым врачам ухаживать за ранеными: перевязки им разные делали, водой поили, — кого можно. Среди них, мол, была и та рыжая деваха, которая сотника кормила. Только мы никаких девок не видели, только котлы с горячей похлёбкой, оказавшихся под рукой, словно по волшебству, и снова жадно набросились на еду, стараясь перебить ею весь пережитый ужас.
Я по натуре человек любопытный. Только-только привёл себя в равновесие сытной кормёжкой — и вот я уже стою перед десятником по струнке:
— Господин децирион, разрешите задать вопрос?
— Давай, валяй, — тот, не вытирая крошки с губ, кивнул мне благодушно, чавкая, но с подозрением: чего это там тюремщику на ум взбрело?
— А что такое есть «негасимый огонь»?
Тот словно протрезвел и уставился на меня воловьими глазами:
— Что это такое — шпионам всяким вообще знать не нужно.
— А я и не шпион, — я был упрям. — Я — патриот. Я город хочу спасти, быть может. Имею право знать про любое оружие от господина начальника, — как будто сам Учитель мне шепнул последние два слова.
Десятник помолчал, напрягая покрасневшую от мыслительных процессов шею. Потом всё-таки заговорил:
 
— «Негасимый огонь» — он и есть негасимый огонь. Его водой не потушить. Хранят его в горшках и кидают в наступающих. Горшок разбился — и огонь сам пошёл, без поджога. Брызги разлетаются, горят долго. Попало на человека — до самой кости всё выгорит, ежели не накрыть. Уберёшь покрывало — и снова горит, гадость такая.
— А почему мы его не применяем? — спросил я, так как десятник замолчал.