Афганский рубеж 4 (СИ)

— 109-й, вправо уйди. «Сварка» работает! — подсказал один из Ми-24.
Я не видел, что происходило за нашей спиной. Возможно, 109-му придётся повторить подход.
— Вторая вертушка заберёт остальных, — заскочил в кабину командир отряда Липкин, перекрикивая шум.
— Понял. Быстро грузим и взлетаем, — сказал я по внутренней связи, но бойцы разведгруппы продолжали отстреливаться от подступающих духов.
  
— Затащи их! Взлетать надо, — услышал я голос Максима, который повернулся назад и кричал в грузовую кабину.
Но попробуй так быстро всех загрузить. Парни в плотном контакте с противником. Стоит повернуться спиной, и пуля обеспечена. А тем временем держать вертолёт на таком режиме становилось крайне сложно. Ещё и с наступлением темноты ветер поменялся, а нам ещё и взлететь надо.
— 102-й, у меня фара разбита. Двигатель… не пойму, — доложил ведомый.
Даже с большим опытом и хорошей подготовкой садиться на такой выступ сложно. А уж с повреждениями и подавно. Придётся самому забирать всех.
— 109-й, понял тебя. Быстро на базу. Мы забираем остальных, — дал я команду ведомому.
— Командир, не взлетим! — тут же запереживал Максим.
— А мы и не будем. Быстрее всех в вертолёт, — ответил я.
Заур и Липкин засовывали людей в грузовую кабину, а они всё продолжали отстреливаться. Стреляли куда-то вниз, бросая иногда гранаты.
Как мы ещё висели, трудно представить. Пули попадали по фюзеляжу.
— 102-й 117-му. У меня «трещоток» на один заход осталось. У второго тоже. «Гвозди» закончились.
— Понял тебя. Работай-работай, — ответил я.
Наконец, дверь захлопнулась. Теперь нужно взлетать. Ну или точнее — падать.
— Ремни притянуты? — спросил я по внутренней связи к лётчика-штурмана.
— Так точно, — удивился Максим.
Только Заур занял своё место в кабине, я слегка приподнял рычаг шаг-газа.
— Контролируй скорость и высоту. Взлетаем! — скомандовал я.
Хотя надо было сказать — падаем. Ручку управления отклонил вправо. Ми-8 накренился и легко сорвался вниз. Тут же вертолёт клюнул носом, а Заур чуть не вылетел со своей сидушки.
— Скорость 20…30… 40! — отсчитывает Максим.
Уши начало закладывать, а слюны нет совсем. Вертикальная скорость на вариометре растёт, и мы продолжаем терять высоту.
— Скорость считай, — повторил я команду Максиму.
— 80… 90… 110, — запинался лейтенант.
Вертолёт слегка ушёл влево, но не критично. Крен быстро увеличился до 20°, но и это отклонение удалось парировать.
— Выравниваемся, — произнёс я и начал вытягивать ручку управления на себя.
Вертолёт послушно выровнялся и начал лететь без снижения. Теперь осталось только долететь.
— Взлёт произвёл. Уходим на Коверкот, — сказал я в эфир, отворачивая в сторону хребта Сургар.
Но моих пассажиров так и тянуло на подвиги. Видимо, не все патроны расстреляли и не всех духов победили. Кто-то начал стрелять с открытого иллюминатора, а кто-то и через хвостовой люк, где был установлен пулемёт.
Бортовой техник Бакаев в последний момент не дал кому-то открыть сдвижную дверь, чтобы стрелять и оттуда.
— Заур, а ну дай им по шее, — крикнул я бортовому технику, который уже стал кашлять от пороховых газов, наполнявших кабину экипажа.
Минуту спустя, когда к нам пристроились Ми-24, Бакаев вернулся и показал поднятый вверх большой палец.
— Все живы? Раненных нет? — спросил я.
— Жить будут. Возмущались. Мол, можно было ещё пострелять. Кстати, некоторые до сих пор отойти не могут от такого падения. Думали, что у нас что-то отказало.
— Нормально всё, — ответил я. — Макс, возьми управление.
— Принял. Управление взял, — ответил мне лётчик-штурман, и я слегка расслабился, убрав руки и ноги с органов управления.
В кабину заглянул Липкин и начал благодарить. У командира спецназа куда-то подевался с головы подшлемник.
— Сан Саныч, такого «взлёто-падения» я ещё не видел. Ушли на тоненького, — сказал Пётр Петрович, поправляя «лифчик» на груди.
Понятно, что у парней стресс, но чутка расшевелить можно.
— Ладно. Ты скажи, пускай парашюты надевают. Сейчас в набор пойдём, всякое может случиться, — докричался я до Липкина, и тот ушёл в грузовую кабину.
На меня удивлённо посмотрел Заур.
— Командир, у нас на всех не хватает парашютов.
— Ничего, — улыбнулся я.
Не прошло и минуты, как в кабину вновь заглянул Липкин. Выражение лица у него было задумчивым.
— Сан Саныч, а как же так⁈ Парашютов всего 3, а нас 23. Как делиться?
— Значит надеть всем, кроме коммунистов. Мы вот коммунисты и нам ничего не страшно, — с серьёзным выражением лица ответил я.
Липкин собрался уже уйти, но вдруг понял наш авиационный армейский юмор. Он протянул мне руку, и я отвесил ему «пятюню».
После посадки в Шахджое, нас ещё долго не отпускали разведчики.
— Сан Саныч — высший пилотаж. На одном колесе, да ещё столько времени. У меня один вопрос — как⁈ — спросил у меня майор Липкин, когда основная часть поздравлений утихла.
— Да как⁈ «Шажочек» вверх, ручку вправо-влево. И не забывать «педальки» нажимать, — объяснил я, смотря на то, как мои подчинённые выкуривают очередную сигарету с разведчиками рядом с машинами.
— Не пойму я ваш авиационный юмор. Значит так, с нас поляна. Отказы не принимаются. Время доведём дополнительно, — сказал Липкин и крепко меня обнял. — Вот, прав был Сопин насчёт тебя.
— Смотря о чём он тебе говорил, — посмеялся я, и мы разошлись.
Бойцы отряда погрузились на машины и уехали со стоянки в направлении расположения отряда. Я подошёл к вертолёту и ещё раз его осмотрел. Пока мои подчинённые группировались и продолжали обсуждать вылет, решил оценить повреждения.
— Товарищ командир… — вытянулся в струнку передо мной Гавриков.
Не сразу я почувствовал, что от младшего сержанта опять идёт запах «праздника».
— Ты спиртом моешься что ли? — спросил я, проводя рукой по пробоине в фюзеляже.
— Товарищ майор, я совсем немного. Вы не поверите, но душа за вас болела.
— За переживания, спасибо. А выпивка тут при чём?
— Так я по-другому стресс и не умею снимать.
— Я тебя научу. Доложишь своему начальнику ТЭЧ звена, что ты ужасно хочешь поработать руками в свободное от службы время, — похлопал я Гаврикова по плечу, а потом поблагодарил за матчасть.
Только я сделал шаг от вертолёта, как решил кое-что спросить у младшего сержанта.
— Гавриков ко мне, — позвал я техника, и он быстро подбежал. — Что там с вертолётом моего ведомого?
— Фара разбита, две лопасти в дырках, несколько пробоин в фюзеляже и отсеке двигателей. Вкратце — утром будет в строю.
— С двигателем всё хорошо?
— Так точно. Всё проверили.
Вот и ещё одна тема для разговора с подчинёнными. В докладе моего ведомого и не было чёткого доклада о повреждении двигателя, но поговорить с парнем стоит.
Я отпустил Гаврикова, а сам подошёл к лётному составу.
— Все ко мне в кабинет.
Через несколько минут я открыл дверь кабинета и впустил всех лётчиков. Каждый заходил медленно, будто ожидал какого-то серьёзного разговора.
Посмотрев на каждого из них, я заметил насколько ребята устали. Лейтенант Самсонов и вовсе продолжал тяжело дышать. Будто он кросс пробежал.
— Устали? — спросил я, подойдя к холодильнику. Все хором ответили утвердительно.
Открыв дверь «Минска», я достал оттуда целую бутылку молдавского «Нистру».
— Самсонов, иди мне поможешь, — подозвал я лейтенанта, чтобы он достал из холодильника две шоколадки.
Налив на каждого по рюмке, пригласил всех к столу. Когда каждый взял себе, решил сказать пару слов.
— За возвращение, — и все быстро выпили, закусив шоколадом.
Только все поставили «нурсики» на стол, начал звонить телефон.
— Клюковкин.
— Сан Саныч, это хорошо, что вы в кабинете. Командир полка уже три раза звонил… — начал тараторить Пяткин, который был у спецназовцев на ЦБУ.
— Сейчас позвоню. Разбор полётов проведу и наберу Веленову.