Навеки твой

Грегор поставил Венецию на землю, взял ее запястья в свои ладони и отстранил от себя.
Они стояли, тяжело дыша; на холодном воздухе дыхание обоих, вырываясь изо рта, обращалось в пар. Стояли и смотрели друг на друга с удивлением и одновременно с неуверенностью.
Грегор покачал головой.
– Мы сошли сума. Оба, – проговорил он.
Щеки у Венеции вспыхнули, частые удары сердца отдавались в ушах. Пожалуй, не стоило начинать разговор о случившемся со слов «сошли с ума». О чем она только думала? Это же Грегор. Господи помилуй! Она ведь понимала – или должна была понимать, – чего ей может стоить слишком вольное обращение с ним, каковы могут быть последствия.
Донельзя смущенная, Венеция попыталась высвободить свои запястья, но Грегор их не отпускал.
– Успокойся, – посоветовал он, глядя ей в глаза. Венеция всем сердцем хотела убежать или сделать так, чтобы последних минут не существовало, чтобы они чудом исчезли.
Но это было невозможно. Что случилось, то случилось и останется между ними навсегда.
– Грегор, – прошептала она, – что нам делать?
Вопрос повис в воздухе.
Грегор не сводил с Венеции глаз – он не мог иначе, как не мог отпустить ее руки. Она стояла перед ним в своей мантилье, волосы ее растрепались и едва удерживались в свободном пучке, к плечу пристала соломинка, видимо, из конюшни. Губы припухли от его поцелуя и влажно блестели.
Все в ней пленяло, очаровывало его – и давно уже знакомое и милое, и нечто новое, неизвестное. Грегор отпустил запястья Венеции, но сплел ее пальцы со своими.
Ее ресницы затрепетали, прежде чем она решилась снова поднять на него взгляд. Никогда еще она не казалась Грегору такой соблазнительной.
Больше всего на свете Грегор сейчас хотел овладеть ею прямо здесь – повалить ее на землю, задрать юбки и удовлетворить ту страсть, которую он почувствовал в ее объятиях и увидел в ее глазах. Но это невозможно. Перед ним не обыденная, заурядная женщина, а Венеция. Он не мог бы причинить ей боль, хотя бы самую малую. Да, он знал без расспросов, что она будет рада их любовным ласкам… в конечном итоге.
Грегор нахмурился. В том-то и вся проблема. Венеция заслуживала большего, нежели «конечный итог». Он вовсе не волокита, но у него было немалое количество связей, которые заканчивались через несколько месяцев без всяких осложнений, так сказать, по-дружески. Все начиналось со страстного влечения, но вот он смотрит сейчас на Венецию с ее порозовевшим от холода носиком и сверкающими глазами и вынужден признать, что ни одна из пережитых ранее связей не обещала того, что обещает эта. В этой захолустной гостинице, среди снегов, появилось в его стародавней приятельнице нечто такое, что воспламеняет его чувства и будоражит воображение. Он жаждет продолжения, однако…
Грегор покачал головой и медленно отпустил руки Венеции.
Венеция отвернулась, но перед тем, как опустить руки, коснулась пальцем в перчатке своих губ и снова покраснела.
– Довольно, – произнес Грегор угрюмо, видимо, желая сгладить неловкость минуты.
– Мне жаль, Грегор. Это, – она неуверенным жестом указала на расстояние, разделяющее их, – не должно было случиться.
– Не должно, согласен, но случилось. – Он посмотрел ей в глаза. – И я прошу у вас прощения.
Венеция натянуто улыбнулась:
– Не думаю, что мне тоже следует извиниться, но было бы неразумно продолжать в том же духе.
Грегор решил, что она права, но легче ему от этого не стало. Черт возьми, он никогда еще не терял самообладания.
Он, перехватил вопрошающий взгляд Венеции и услышал собственный охрипший от волнения голос:
– Вы правы. Этого больше не случится. Никогда. Мы должны продолжать наши дружеские отношения.
Что-то промелькнуло в ее взгляде. Разочарование? Что касается самого Грегора, то ему стало так тяжело, будто огромный камень лег ему на грудь.
Внезапно все случившееся показалось ему несправедливым. Несправедливо, что Рейвенскрофт внес чудовищную дисгармонию в их существование; несправедливо, что они застряли здесь из-за треклятого темперамента самого Грегора; несправедливо, что от разгулявшейся снежной бури пострадали другие люди и утратили мир и покой. Все вспышки гнева, которые он испытывал с того самого момента, когда обнаружилось исчезновение Венеции, порождали огромную массу осязаемой ярости.
  
– Мы должны вернуться в Лондон как можно скорее.
– Да. Разумеется. Сможем ли мы уехать сегодня? – спросила Венеция.
– Нет. Но если еще потеплеет, мы сможем уехать завтра. – Он обратил к Венеции совершенно спокойный взгляд и добавил: – Венеция, когда мы вернемся, ваша жизнь может сильно измениться.
– Я понимаю, – ответила она невозмутимо. – Я знаю, что папа беспокоился обо мне. Поскольку он не в состоянии держать в узде свои эмоции, то вполне может пооткровенничать с неподходящими для этой цели людьми.
– Я попросил Дугала позаботиться о том, чтобы он не проговорился, но… – Грегор пожал плечами. – Кстати, это вообще утратит всякое значение, как только в Лондоне появится сквайр, потому что он, безусловно, вас узнает. В отличие от миссис Блум у сквайра отличное зрение. – Он запустил пятерню себе в волосы. – Венеция, вплоть до нашего отъезда вам следует ограничить время общения с другими постояльцами. Чем меньше вы станете с ними разговаривать, тем лучше. – Он невесело улыбнулся. – Вас легко запомнить.
Она уставилась на него с недоверием:
– Но я не могу вам этого обещать.
– Вы должны. На кону ваша репутация.
– Чепуха! – огрызнулась Венеция. – Теперь уже слишком поздно. Сквайр, безусловно, меня узнает. К тому же есть вещи, которые я обязана делать, чтобы… – Она встретила взгляд Грегора и, недоговорив, закрыла рот.
– Чтобы делать что? – спросил он.
Она передернула плечами и вызывающе вздернула подбородок.
– Венеция, вы должны прекратить вмешательство в жизнь других людей. Оставьте в покое Рейвенскрофта и предоставьте ему самому делать из себя пирожное для мисс Платт.
– Он помогает ей обрести уверенность в себе.
– Он строит из себя дурака, и не более того. Точно так же он поступал, когда обманом увез вас из дома, сочинив весь этот вздор о том, что хочет уехать на континент и поселиться в коттедже.
Венеция обратила на Грегора грустный и очень пристальный взгляд, словно хотела вникнуть в каждое его слово.
– Грегор, вы когда-нибудь были влюблены?
– Нет. Я не настолько глуп.
– Возможно, в вас для этого чего-то не хватает, – произнесла она очень серьезно. – Вы настолько не обеспокоены какими-то там эмоциями, что не симпатизируете людям, которых они обуревают.
Грегор крепко сжал губы, прежде чем ответить:
– Если у меня слишком мало эмоций, то у вас, моя дорогая, они явно в излишке.
– Ничего подобного.
Эти два слова произвели на Грегора примерно такое впечатление, как скрежет ржавого напильника.
Взвинченный упрямством Венеции и обуревающим его самого желанием близости с ней, он почувствовал, что раздражение превращается в нем во всепоглощающий гнев.
– Давайте кончим разговор прямо сейчас, ладно? Я знаю, что вы провоцируете некую интригу между мисс Платт и Рейвенскрофтом. Я против этого.
– Грегор, напоминаю, отношения между нами дружеские, и потому вы не вправе чего-либо требовать от меня или запрещать.
– Поскольку мы с вами оказались в весьма затруднительном положении, я вынужден требовать и даже запрещать независимо оттого, нравится это вам или нет.
Венеция подбоченилась и процедила сквозь зубы:
– Мне не нравится ваш тон.
– Это не имеет значения, – заявил Грегор. – Ваше право что-либо одобрять кончилось, когда вы совершили недопустимую глупость и уселись с Рейвенскрофтом в карету.
– Я считала, что записка, которую он нацарапал, написана моим отцом, и… ох, проклятие, ведь я уже рассказывала вам об этом!
– Этого недостаточно, – возразил Грегор, чувствуя, что теряет самообладание. – Я привык считать вас здравомыслящей женщиной, но со вчерашнего дня пришел к выводу, что вам необходим руководитель, точнее говоря, сторож!