Подкидыш для Лютого (СИ)

— Да откуда же мне знать, кто его подбросил. Вот орет у меня на руках. Наверное, кушать хочет. Да не тараторьте вы! Лучше скажите, что мне с этим делать?
— Пусть побудет у вас до утра, часика полтора-два, — слышу из трубки и ужасаюсь.
— До утра? Да вы с ума что ли там все посходили. Уже давно утро!
— Я имею ввиду конец смены.
— Ну, конечно, вам бы смену спокойно сдать! — взорвался я. — А ничего что оно орет. Немедленно приезжайте и забирайте подкидыша. Иначе я сейчас положу его туда, откуда взял…
Я грохнул трубку. И в это же мгновение понял, что сморозил еще одну глупость — даже адрес свой не назвал!
Ребенок вдруг затих. Первая мысль — а вдруг он умер?! Вот только этого мне и не хватало! С ужасом откидываю с его лица край одеяла и трогаю щечки малыша. Теплые. И глазенки на меня таращит. Ну, может, не на меня, а просто в никуда. Но главное — живой.
Осторожно кладу подкидыша на диван в гостиной. Опять набираю номер дежурного:
— Немедленно заберите у меня ребенка! Иначе я…
— Назовите адрес, — слышу в ответ и, облегченно вздохнув, называю свои координаты.
— Только, пожалуйста, побыстрее… Я долго этого не выдержу.
Ребенок, накричавшись до хрипоты, умолкает. Но я с ужасом обнаруживаю, что он мусолит край кружевной накидки.
— Ох ты ж, Господи! Это же тебе не соска! — Зря я сделал это. Как только малыш лишился удовольствия, он заорал так, что я вынужден был схватиться за свою больную голову.
Успокоить бедолагу было нечем. Единственное, что я мог сделать, это осторожно взять сверток на руки и попытаться укачать ребенка. Получалось не очень, от слова совсем.
Я вообще-то впервые держал на руках такое крохотное существо. А оно никак не унималось. До исполнения колыбельной я опускаться не стал. Но по мере возможности стал издавать какие-то звуки, отдаленно напоминающие песенку из моего детства. Что-то типа «Спят ыы-ыы-ыы игрушки…»
Внутри меня что-то дрогнуло.
Мне удалось убаюкать кроху. И теперь подкидыш мирно посапывал, причмокивая крохотными губками. Наверное, ему снилось прикосновение к маминой теплой груди и сладкий вкус молочка.
Это крохотное создание было настолько беспомощным и милым, что я поймал себя на мысли, что мне приятно держать его на руках. Тут же матюкнулся, обругав себя кретином, идиотом и крутым набором ярких эпитетов, соответствующих ситуации. При этом не удержался осторожно дотронуться до щечки бедолаги, ощутив прилив восхищения и доброты, граничащий с умилением.
За этим занятием меня и застал страж порядка. Рядом с ним стояла молодая женщина, как мне сказали, медработник Дома малютки.
Я ревниво смотрел, как она уверенно взяла моего подкидыша на руки. И уже готов был предъявить свои права на него. Уж больно безразличным показалось мне ее лицо. Но тут найденыш опять зашелся криком.
Это остановило меня и позволило трезво взглянуть на вещи: что я буду делать с младенцем? Дитя голодное, наверное, еще и мокрое. Ну уж нет, пусть забирают, — устало подумал я.
Исполненный важности полицейский устроил мне допрос с пристрастием. Где, когда, как и что. Пришлось открыть дверь, показать, где лежал сверток. И продемонстрировать, как я взял его на руки, как положил на диван.
— Ребенка разворачивали?
— Да вы что, я боялся до него дотрагиваться.
— Мальчик или девочка?
— Откуда же мне знать? Говорю же, не разворачивал.
— Записки в конверте не было?
— Ничего я не находил, — этот зануда конкретно надоел мне.
Девушка ловкими движениями развернула одеяла, в которые был закутан подкидыш.
— Возраст десять-пятнадцать дней. Девочка, — равнодушно констатировала она. — А вот и записка: «Простите. Я не могу поступить иначе. Позаботьтесь об Анечке, пожалуйста. Надеюсь на доброту и отзывчивость Вашего сердца. Спасибо.»
Я взглянул на мятый листок бумаги. Буквы на нем расплылись. Вероятно, незадачливая мамаша пролила над ним немало слез.
— Анечка, Аннушка, — вдруг проняло меня на нежность. Но я резко оборвал сентиментальные бредни.
Девушка из Дома малютки поторопила представителя власти. По всему было видно, что она устала возиться с орущим младенцем, которому и всего-то нужно было попить молочка.
 
— Из города не уезжайте. Вас вызовут по повестке, — на прощание заявил этот наглец.
Я почесал затылок, чертыхнулся в уме и вздохнул с облегчением, когда за ними закрылась дверь. Правда, появилась какая-то щемящая тоска. Жалко было кроху, которую подбросила мне бессердечная мамаша.
— Но почему она выбрала именно меня? — то и дело возвращалась навязчивая мысль. — Каким боком я могу быть причастен к появлению на свет этого несчастного ребенка. — Уснуть уже не получалось. Я заварил себе кофе. Пытался привести мысли в порядок. Но одна, засевшая в глубинах сознания, продолжала мучать меня.
— Почему именно я? За что в конце-то концов? Живу тихо, никого не трогаю. С женщинами с некоторых пор ни-ни. Кому я мог так насолить?
Приходящая помощница по дому с порога возмутилась:
— А что, собственно, произошло? Почему здесь так натопано?
Я взорвался:
— Вам-то что? Ваше дело наводить порядок, а не выяснять, кто у меня был и что делал!
Мария Ивановна (или как я называл ее то Марьвановна, то вообще Марьванна) ошарашенно посмотрела на меня. Такой тон я никогда раньше не позволял себе по отношению к ней. Это была очень милая женщина. Добрая и добросовестная. Мне стало стыдно. И я, извинившись за грубость, рассказал ей о происшествии.
Сердобольная женщина всплеснула руками. На ее глазах выступили слезы:
— Бедный ребенок! Да как же так можно, вот же стерва! Судить ее надо за это.
Я никогда не слышал, чтобы эта милая женщина так возмущалась. Хотя самому тоже хотелось крепко выругаться в адрес безжалостной кукушки.
Наше возмущение прервал звонок:
— Лютаев Антон Борисович?
— Я.
— Вас беспокоят из полиции. Не могли бы вы приехать для уточнения некоторых формальностей по вопросу о подкидыше?
Я посмотрел на часы.
— Но я не могу. Мне пора отправляться на работу.
— Хорошо. Значит, вызовем по повестке.
Вот только этого мне и не хватало. Офис взорвется от такой новости. Нет уж. Я решительно перезвонил в участок и выразил согласие немедленно явиться.
  
Глава 5
 
Ждать пришлось долго. Меня словно специально выдерживали, доводя до белого каления. Наконец вызвали в кабинет следователя. Он с первой минуты выразил свое недоверие к моей личности.
— Назовите свое имя и фамилию.
— У вас же все сведения обо мне уже есть.
— Отвечайте, когда спрашивают. Вы не в ночном клубе.
Пришлось повторно выложить все сведения о себе: не был, не привлекался и так далее.
— Ваши предположения — кто мог подбросить ребенка?
— Да откуда же мне знать? Я уже рассказывал.
— Потрудитесь пересказать еще раз.
Пришлось подробно описать предрассветную историю и дальнейшие события.
— И что совсем не знаете, кто бы мог оставить девочку под дверью?
— Абсолютно.
— Не прикрываете ли кого-нибудь из своих пассий?
— У меня нет и не было никаких, как вы говорите, пассий. Живу один. Никого не трогаю. Вы лучше скажите, что с девочкой?
— Откуда знаете, что это девочка?
— Так ведь при мне медработник Дома малютки ее осмотрела.
Я устал. Голова еще гудела. Но тут я вспомнил крохотное личико подброшенной девочки, и что-то опять дрогнуло во мне.
— А что с ребенком? — зачем спросил, сам не понимал.
— Волнуетесь? Значит все-таки знаете мать малышки?
— Да не знаю я никого. Говорю же, под утро услышал странные звуки. Выглянул — а там сверток. Поднял. Жалко стало. Сразу же позвонил в полицию. Все.
— Ладно, ладно, не горячитесь. Я должен задать эти вопросы по долгу, так сказать, службы. Не беспокойтесь, с девочкой все хорошо. Она под присмотром. Ее определили в Дом малютки.
Нам ведь надо выяснить, кто ее мать. Вот и допрашиваю Вас. А так Вы все правильно сделали.