Английская портниха
– Опаздываю в мастерскую. Разговаривать совсем некогда.
– Я тут подумал, почему бы тебе не взять выходной, – сказал он. – Прикинуться больной, например.
– Я потеряю работу, если миссис Б. узнает.
– Другую найдешь, – пожал он плечами. Станисласу никогда не приходилось работать, и он не понимал, как тяжело ей далось место у миссис Б. Ада Воан из Ламбета работает у модистки в Мэйфейре. – И потом, твоя миссис Б. ничего не узнает.
Он придвинулся к ней, взял ее подбородок в ладонь и провел губами по ее губам, как перышком пощекотал. Она потянулась к нему, не в силах с собой совладать, словно он – магнит, а она – горка металлических опилок.
– Чудесный денек, Ада. Слишком хороший, чтобы корпеть в четырех стенах. Жизнь проходит мимо тебя, так не годится. – От него пахло одеколоном, терпкий лимонный аромат. – Ты уже опоздала. Так зачем вообще приходить?
Порядки у миссис Б. были строгие. Опоздание больше чем на десять минут – и половину дневного жалованья долой. Для Ады это были немалые деньги. На тротуаре, рядом со Станисласом, она заметила корзину для пикника. Значит, он все распланировал.
– Куда ты собрался?
– В Ричмонд-парк. На весь день, до самого вечера.
Целый день. Только вдвоем, он и она.
– Что я ей скажу? – спросила Ада.
– Зуб мудрости. Этому всегда верят. Вот почему в Вене так много дантистов.
– При чем здесь дантисты?
– Тамошние важные шишки постоянно маются зубами мудрости.
Стоило это запомнить: недуг важных шишек, людей непростых; с простыми такого никогда не случается.
– Мм… – колебалась она. Полжалованья все равно уже потеряно. Если ее накажут, то хотя бы за дело. – Ладно, согласна.
– Горжусь моей Адой. – Он подхватил корзину, а другой рукой обнял ее за талию.
В Ричмонд-парке Ада сроду не бывала, но признаваться в этом не желала. Станислас так много знал, столь многое успел повидать и прочувствовать. Он бы запросто нашел себе женщину – породистую, отменно воспитанную женщину, принадлежащую к сливкам общества, вроде тех дебютанток, для которых Ада шила платья к первому балу, невероятно льстящие их внешности; именно эти юные леди держали предприятие миссис Б. на плаву. Впереди замаячили ворота парка – в два ряда чугунные копья с красивыми наконечниками. Внизу, меж сочной лесной зелени, петляла река, а дальше в просветах между деревьями мелькали меловые холмы Беркшира, отливавшие жемчугом и серебром под голубым небом. Солнце стояло высоко, и казалось, его ласка и тепло предназначались только Аде, лишь ей одной в целом свете.
Они вошли в парк. Перед ними в туманной дымке раскинулся Лондон: собор Святого Павла, лабиринты Сити. Земля была сухой, полузаросшие тропинки растрескались. Древние дубы с шершавыми стволами и цветущие каштаны высились стражами средь травяных кочек и свежего, будто накрахмаленного, папоротника. В воздухе стоял сладкий до приторности запах. Ада поморщилась.
– Так пахнут деревья, когда они занимаются любовью, – сказал Станислас.
Ада прижала ладонь к губам. Заниматься любовью. Никто в ее окружении не говорил о таких вещах. Может, мать права и он завлек ее сюда с определенной целью? Ведь он берет от жизни все.
Станислас рассмеялся:
– Ты не знала? У каштанов цветки делятся на мужские и женские. По-моему, запах издают женские. А ты как думаешь?
Ада отвернулась. Подобные речи лучше игнорировать.
– Я люблю каштаны, – продолжил Станислас. – Горячие каштаны холодным зимним вечером. Нет ничего вкуснее.
– Да, – подхватила Ада, эта тема была более безопасной. – Мне они тоже нравятся. Конские и всякое разное.
И всякое разное. Как вульгарно. Ей надо следить за своей речью.
– Конский – не слишком сытный сорт каштана, – сказал Станислас.
Откуда ей было знать? Ей еще учиться и учиться. Заметил ли он, насколько она невежественна? Если и заметил, то виду не показывал. Настоящий джентльмен.
– Расположимся здесь, у пруда. – Он поставил корзину на землю, вынул скатерть и, прежде чем расстелить ее на траве, встряхнул – скатерть выгнулась летящим лебедем.
Знай Ада, что ей придется сидеть на траве, она бы надела платье с широкой юбкой и подоткнулась бы ею со всех сторон, чтобы ничего не было видно. Она опустилась на крепко сжатые колени, села, сложив колени вбок, и как можно ниже натянула юбку.
– Леди обычно так и сидят, – прокомментировал Станислас. – Но ты и есть леди, Ада. – Он разлил имбирное пиво в высокие стаканы, вручил один ей и уселся напротив. – Очаровательная леди.
Никто еще не называл ее «очаровательной». С другой стороны, у нее и парня никогда раньше не было. Парень. Станислас был мужчиной. Зрелым, опытным. Ему по крайней мере лет тридцать, прикинула она. А может, и больше. Он подался вперед, передавая ей тарелку и салфетку. Существовало отдельное слово для такой салфетки, но Ада никак не могла его вспомнить. Дома на Сид-стрит такие вещички были не в ходу. Затем Станислас извлек из корзины курицу, какая роскошь, свежие помидоры и крошечные солонку с перечницей.
– Bon appétit [1], – улыбнулся он.
Как съесть курицу, не перемазав лицо жиром, размышляла Ада. Все сегодня для нее было внове. Пикник. Она принялась отщипывать мясо по кусочку и класть в рот.
– Ты будто сошла с обложки журнала, – сказал Станислас. – Журнала «Вог». Такая же красивая и загадочная.
Ада опять покраснела. Она потерла шею, притворяясь, что ей жарко, и надеясь, что Станислас не разгадает ее маневра.
– Спасибо.
– Нет, это не пустой комплимент, – продолжил он. – С первого же взгляда на тебя я понял: ты особенная. Все в тебе особенное. Внешность, то, как ты держишься, как одеваешься. Модно. Оригинально. А когда ты сказала, что создаешь одежду… О-о! Ты далеко пойдешь, Ада, поверь. – Он оперся на локоть, вытянул ноги, сорвал травинку и пощекотал легонько ее голую лодыжку. – Знаешь, где тебе самое место?
Ада покачала головой. Прикосновение травинки было приятным. Ей хотелось, чтобы он снова до нее дотронулся, провел пальцем по ее коже и она бы ощутила дыхание поцелуя.
– В Париже. Я так и вижу, как ты плывешь по бульварам и все оборачиваются тебе вслед.
Париж. Станислас прочел ее мысли! «Дом Воан». От миссис Б. она слыхала, что мэзон по-французски означает «дом». Мэзон Воан.
– Я бы хотела поехать в Париж. Стать настоящей модисткой. Кутюрье.
– Что ж, Ада, мне нравятся мечтатели. Посмотрим, что мы можем сделать.
Ада закусила губу, чтобы не взвизгнуть от радости.
Станислас сел, обхватил руками колени. А потом указал на густой папоротник справа.
– Смотри, – тихо произнес он. – Олень. Крупный.
Ада проследила за его взглядом. Не сразу, но она разглядела животное в зеленых зарослях: гордо посаженная голова, свежие шишки на лбу, из которых вырастут рога.
– Они отращивают их весной, – пояснил Станислас. – По побегу на каждый год жизни. У этого к концу лета будет не меньше дюжины отростков.
– Надо же, – удивилась Ада.
– Сейчас ему одиноко, в это время года, – продолжал Станислас. – Но наступит осень, и он обзаведется целым гаремом. Завоюет в битвах с соперниками. И все женщины достанутся ему.
– Мне это не кажется правильным, – заметила Ада. – Я бы не хотела делить своего мужа с кем-нибудь еще.
Станислас глянул на нее искоса. Ну конечно, она опять сморозила глупость. Не при Станисласе с его жизненным опытом и многозамужней тетушкой такое говорить.
– Речь не о женщинах, – сказал он. – О мужчинах. Побеждает сильнейший, вот в чем тут дело.
Ада не совсем поняла, что он имеет в виду.
– Зуб мудрости, – отбарабанила Ада.
Миссис Б. приподняла накрашенную бровь:
– Зуб мудрости? Не пытайся морочить мне голову.
– Ничего подобного!