Английская портниха
– В Бельгии, в Намюре. – Нам мир. Станислас.
– А дальше?
– Они забрали нас. Британских монахинь. Привезли сюда приглядывать за стариками. Только герр Вайс… – она ощутила, как его пальцы, искореженные артритом, цепляются за ее руку и тянут ладонь к мошонке, – отправил меня в этот дом.
– Шикарное логово. Приличное жилье, – поправился сержант. – Вы сюда точно не добровольно прибыли?
– Добровольно? Меня заставили.
– Понимаете, сестра, – смягчился сержант, – я должен удостовериться, что вы говорите правду.
– И мой ребенок, – перебила Ада. – Я потеряла моего ребенка.
Сержант отодвинулся от нее на шаг:
– Вроде все совпадает. Те другие монахини говорили примерно то же самое.
– Мой ребенок у фрау Вайс, – твердила свое Ада.
– Конечно, сестра, – успокаивающим тоном поддакнул сержант.
– Они все уехали. Все до единого.
На секунду сержант впился в нее взглядом, потом улыбнулся:
– Так как вас зовут?
– Сестра Клара.
– Вот что, сестра Клара, озадачили вы меня. Давайте-ка мы вас попридержим, пока не убедимся, что вы вправду заключенная, а не немчура какая-нибудь, что выдает себя за англичанку, и не предательница, обгадившаяся с испугу, простите за выражение. – Он опять протянул ей шоколадку: – Не передумали? (Ада помотала головой.) В лагере монахине не место, – продолжил сержант. – Я не могу послать вас туда, к другим пленным. И поверьте, леди, вам там не понравилось бы. – Он задумчиво прищурился. – Те мюнхенские монахини… – Сержант выпятил нижнюю губу. – Можете назвать их имена?
– Сестра Бригитта, сестра Агата, – перечисляла Ада, – сестра…
– Сестра Бригитта, ага, – не дослушал ее сержант. – Она у вас за главную, да? Говорит одна за всех. А знаете, сестра Бригитта заявила, что они остаются там, где они сейчас. Не могут бросить стариков. Война ли, мир ли, им без разницы. Они служат Господу, в этом их призвание. – Сержант поднял ладони вверх и закатил глаза. – Та к почему бы не вернуть вас к товаркам? Ваши данные мы запишем попозже.
– Когда я смогу поехать домой? – спросила Ада. – Я должна найти моего ребенка. Его взяла фрау Вайс.
– Конечно, конечно. – Сержант обернулся к одному из солдат: – Отвезешь ее на джипе. – Он ткнул пальцем в швейную машинку: – И прихвати это, если уж ей так хочется. Я велю Бателли сопровождать ее.
Солдат, тот, что сопровождал Аду в комнату, усадил ее в джип, враждебная ухмылка не сходила с его лица. Сверху и над бортами джипа был натянут брезент. Аде определили место на заднем сиденье, спиной к откидной стенке кузова. Солдат со стуком поставил у ее ног швейную машинку, выдал одеяло и зашагал в дом. Повернув голову, Ада смотрела на дорогу. Дымовая завеса, поднимаясь в небо, сгущалась до черной тучи. К запаху гари и резины примешивалась едкая вонь взрывчатки.
Другой солдат забрался в джип и сел рядом с Адой. Молодой, с густыми черными волосами и темно-карими глазами, он казался дружелюбнее прочих.
– Сестра, – улыбнулся он, – меня зовут Франческо, но все кличут меня Фрэнк. Я тоже католик. Мне приказано позаботиться о вас.
Ада не смотрела на него, она не отрывала взгляда от брезентовой боковины. Брезент выцвел на солнце, провис под дождем, глазки для веревок заржавели, сами веревки побурели. Я не монахиня. Вот что ей надо было сказать. Не сестра Клара. Не католичка. Больше нет. Я – ничто. Она опустила глаза на свои руки с проступившими венами, на костяшки пальцев, острые, как сколы на камне. Огрубевшая кожа, ногти, изгрызенные до мяса. Все, что от нее осталось. Кости и жилы. Полый каркас.
Водитель завел джип, и они покатили по разбитой дороге, обгоняя армейские грузовики с зеленым камуфляжем, заляпанным грязью. Слева большое здание, рухнувшее от попадания бомбы, дым и пыль витали над обломками, дальше искореженные останки поезда и железнодорожное полотно, выгнувшееся, как платяные плечики.
– Да уж, – прокомментировал Фрэнк, – мы попали в самую точку. В крупный оружейный склад. Полыхало, как на Кони-Айленде Четвертого июля.
Когда это случилось? Прошлой ночью? Или в прошлом месяце? Бум, бум. Ада поежилась. Огненные всполохи на небе. Взрывы. Выбитые оконные стекла, каменный пол в осколках, болезненные судороги дома, попавшего в переделку. Оружейный склад. Крупный. Теперь понятно.
Фрэнк достал пачку сигарет («Оулд Гоулд», – прочла Ада) и закурил. Последний раз Ада курила кислый французский «Голуаз» в Париже со Станисласом много лет назад.
– Можно мне одну? – попросила она.
– Не думал, что сестры курят, – смутился Фрэнк. – Вы точно хотите сигарету? – Ада кивнула; приподняв брови, он передал ей пачку: – Сдается, вам это сейчас не повредит. – И подмигнул: – Я не скажу матушке-настоятельнице. Он поднес зажигалку к ее сигарете. Ада глубоко затянулась. Табак был плохим и лип к языку. Горячий, словно шероховатый дым наполнил ее легкие. Ада закашлялась, наблюдая, как дым струится из ее носа.
– А вы не вдыхайте, – посоветовал Фрэнк. – Набрали в рот и сразу выпустили. Похоже, раньше вы никогда не курили.
Сигарета только добавила физической слабости, зато прочистила мозги, пробудила память. Мужчина, ухаживающий за ней, зажигающий ее сигарету. Это она – Ада, жизнь возвращается к ней.
Они миновали еще одно фабричное здание. Ворота были открыты. Arbeit macht frei. Ну конечно, она проезжала здесь по пути в тот дом и помнила надпись. Труд освобождает. За оградой сновали люди в полосатых куртках и штанах, как у мужчин, что прислуживали в доме. Ада разглядела солдат, что-то записывающих на планшетах.
– Что там было? – спросила она. – Что они производили?
Фрэнк помрачнел и отвернулся:
– Трупы. – Затушив сигарету пальцами, он выбросил окурок в щель между полотнищами брезента. – Там был концентрационный лагерь.
Лагерь. Значит, это и есть лагерь.
Шофер прибавил газа. Деревня Дахау оказалась больше, чем помнилось Аде. Опять железнодорожная станция: павильон без крыши и воронка на платформе. Окна и двери в ближайщих домах вылетели. От церкви и водонапорной башни джип свернул на кривые, мощенные брусчаткой улицы с высокими домами по обе стороны. Им попадались автомобили с солдатами. Американскими солдатами, догадалась Ада по цвету формы. Еле волоча ноги, человек в полосатой куртке переходил дорогу. Ада оглянулась в надежде хорошенько его рассмотреть. Не встречала ли она его раньше? Может, он один из ее мужчин? Ей удалось увидеть его лицо, лишенное всякого выражения, как у призрака. Джип затормозил. Вереница детей пересекала проезжую часть. Все они были одеты в одинаковые потертые серые пальтишки, облупленные башмаки и гольфы, спускавшиеся гармошкой по тощим лодыжкам.
Ада выбросила сигарету, пролезла к задней стенке кузова и спрыгнула на землю.
– Эй! – крикнул Фрэнк.
Подобрав полы рясы, Ада догнала детей, схватила последнего за руку, развернула к себе:
– Томас.
Маленький мальчик заплакал. К ним подбежала воспитательница.
– Уйдите, – женщину перекосило от страха, – отпустите его.
– Томас, – повторила Ада. – Я ищу Томаса. Или Йоахима. Да, Йоахима. Так его зовут. Он с вами?
Дети уставились на нее. Бледные лица, впалые щеки, обветренные губы. На вид им было лет по восемь-девять. Томас намного младше.
– Нет, не с вами, – сказала Ада. – Но где он?
Фрэнк взял ее под локоть:
– Идемте. И больше так никогда не делайте.
Он подвел ее к джипу, открыл кузов, помог ей забраться внутрь. Томас еще очень мал. Совсем малыш. Дитя войны. Кроме черных туч и грома войны, он ничего еще не видел и не знал.
– Мне показалось, я узнала его. – Ада прикрыла глаза. Джип тронулся с места. – Куда вы везете меня?
– В Мюнхен.
Внутри автомобиля сквозило, и Ада закуталась в одеяло.
На дороге было полно выбоин, их приходилось объезжать, замедляя ход. Дважды их останавливали на блокпостах: о’кей, парень, все нормально. Им повстречалась семья – старуха и женщина помоложе с мальчиком. Молодая женщина толкала тележку, доверху нагруженную чемоданами, на этой пирамиде, с трудом удерживая равновесие, сидел старик. По полям и огородам гулял ветер. На коричневой голой земле лежали островки снега. Деревни опустели, и дома выглядели заброшенными, нежилыми. Джип въехал в березовый лес, мшистые черно-белые стволы повсюду, куда ни кинешь взгляд.