Английская портниха

Кровь на пальце. Должно быть укололась булавкой. Ада пососала ранку. Булавка. Ну конечно, фрау Вайс отменно потрудилась, царапая Аду. Булавкой. Ада расхохоталась. Булавка, когда кругом бомбят. С ума сойти. И всегда какая-нибудь мелочь, соломинка, что ломает спину верблюда, блоха, что валит с ног слона.
На войне есть много способов сражаться. Ада сдернула с себя монашеское облачение и надела платье, тонкая мягкая шерсть, черная и невероятно приятная на ощупь. Ада разгладила платье, сверху донизу, от груди до бедер. Кости у нее выпирали, платье болталось на ней, но Ада снова была женщиной, обладательницей роскошного наряда, и, словно кошка, она пропитывала его своим запахом. Фрау Вайс, если и унюхает что-то, никогда не догадается, в чем тут дело.
  
Она потерла ямку, образовавшуюся на лице. Кровь. След от перстня фрау Вайс, что впечатался ей в щеку.
В конце сентября 1943-го, спустя недолгое время после первой бомбежки, за целый день никто не удосужился отпереть дверь в комнату Ады и выпустить ее в уборную. В доме раздавались незнакомые голоса и звуки, что сопровождают обычно какие-то перемены: со скрипом двигали и выносили тяжелую мебель, а мимо Адиной двери то и дело кто-нибудь пробегал, направляясь в кухню и посудомоечную. Солнце потихоньку нагрело комнату, и в его лучах заплясала пыль. Значит, уже перевалило за полдень. Аду мучили голод и жажда. Вскоре шум затих, и гулкая тишина окутала опустевший дом. Спустились сумерки, потом и вовсе стемнело. Ада щелкнула выключателем – темно. Электричества не было. Ее бросили здесь одну.
Она попробовала уснуть, но запуталась ногами в одеяле. В бессильной злости она сбросила это тряпье. И прибегла к испытанному трюку, ее мантре: Томас. Родной дом. Станислас. Модистка. Ее бросили взаперти. В темноте стены надвигались на нее, потолок давил. В небе гудели и кружили самолеты. Ада ждала, что в любой момент ее окно вспыхнет багрянцем и во дворе грохнет бомба. Раза два взорвалось где-то поблизости, дом содрогался, стекла дребезжали. Ада крепко зажмурилась.
На нее упадет бомба, и она задохнется под обломками, погребенная заживо. Ада рывком села, закричала, но ее крик лишь вернулся к ней эхом. Она опять легла. Голова свесилась с подушки на ледяной каменный пол. Желудок ныл. Она умрет, запертая в этой мастерской, всеми забытая. Кто знает, что она здесь? У нее свело ногу; вскочив, Ада расхаживала по комнате, пока не прошла судорога. Она повесится, вспорет себе вены. Сейчас она на это способна. Что ей еще осталось? Все лучше, чем жуткая смерть от голода.
Пожалуйста, не бомбите меня. Оставьте жить. Мюнхен, наверное, в развалинах. Впрочем, немцы с Англией поступают так же. Она старалась не думать о своих родных. Они уцелеют. Как и она. Мы везучие.
Утром в замке резко повернули ключ и в комнату вошла осанистая женщина в простой черной юбке и коричневой трикотажной двойке. Раньше Ада ее никогда не видела.
– Ты, – женщина в упор глядела на Аду, – встань, когда я с тобой разговариваю. – Ада торопливо выбралась из-под постельного тряпья. Ее пошатывало. – Я фрау Вайтер. Отныне я здесь распоряжаюсь. Вынеси это, – она указала на ведро.
Ада была только рада выйти на бодрящий осенний воздух, встретиться с очередным заключенным в полосатой куртке. Но в посудомоечной никого не оказалось и во дворе тоже. Вода в унитазе бурлила, забрызгивая пол и плитку. Ада подкралась к розовому кусту: лужайка опустела. Что это значит? Фрау Вайс уехала, забрав Томаса?
Его велосипеда нигде не было, только вязаный медвежонок валялся в луже.
– Ты, – продолжила фрау Вайтер, когда Ада вернулась, – снимай монашескую одежду. – Она бросила на пол серое хлопчатобумажное платье. – Надевай это. Ты ничем не отличаешься от других заключенных. Так что никаких привилегий.
Ада нагнулась за бесформенным платьем из тонкой ткани. Оно уже казалось ветхим.
– С этого дня, – чеканила фрау Вайтер, – я здесь хозяйка. Мой муж – новый комендант. Будешь помогать поварихе. Стирать, гладить. Штопать и шить. Выполнять любую работу, какую прикажем. Не разговаривать. Приведи себя в порядок и ступай туда. – Указав на открытую дверь, ведущую в посудомоечную, она удалилась.
Что произошло? – недоумевала Ада. Она переоделась, натянув платье через голову. Это изношенное бездушное одеяние пугало ее. Точно в такой одежде ходили польки. Значит, вот кем она теперь стала? Такими же, как они? Полек привозили из лагеря. Ада свернула рясу, сунула ее под постель и направилась в посудомоечную.
Повариха не была заключенной, это Ада сразу сообразила. Упитанная женщина с толстой талией, седыми волосами и каплями пота на носу. Подмышки ее блузы потемнели.
Фрау Вайтер называла повариху Анни и вела с ней долгие беседы. Из их разговоров Ада поняла, что Анни давно служит у фрау Вайтер. Кроме того, она узнала, что оберштурмбанфюрера Вайса отправили в Польшу. Женщина с ребенком хотела остаться здесь. Фрау Вайтер цокнула языком. Почему к ней должно быть особое отношение, когда совершенно ясно, что оберштурмбанфюреру Вайтеру с супругой просто необходим комендантский дом? Тем более сейчас, когда приличное жилье поди сыщи? Разумеется, даме пришлось самой позаботиться о себе, она уехала к родственникам.
Анни никогда не улыбалась, но она отлично готовила; Ада была у нее на подхвате, чистила овощи, резала, терла. Суп с печенкой. Запеченная свинина. Голубцы. Квашеная капуста. Apfelstrudel. Topfenstrudel. Auszogne [45]. Неудивительно, что Анни была такой круглой, а фрау Вайтер квадратной. Как и ее муж, оберштурмбанфюрер Вайтер, широченный мужчина с мясистым животом, нависавшим над ремнем. Пуговицы на его кителе еле застегивались, швы на рукавах едва не лопались. Аде прежде не доводилось встречать по-настоящему толстых людей, и только теперь она поняла, что такое обжорство и почему это грех. Железы, объясняла ее мать. Все дело в железах. И ничего с этим не поделаешь. Вайтеры ели по пять раз в день, им накрывали в столовой и каждый раз непременно стелили свежую скатерть.
Белье с вышивкой по краям шириной в двенадцать дюймов. Это было посложнее, чем обметывать петли, приходилось брать самые тонкие иголки и нитки. От вышивания у Ады болели глаза и стучало в голове. Монограммы на поло тенцах, EW, сшитые вручную и подрубленные простыни и наволочки. Ажурные вставки на гостевых полотенцах и столовых салфетках, узоры гладью на мебельных салфетках. Вайтеры были грязнули. Каждый день они требовали свежее белье, и Ада кипятила запачканные скатерти и простыни в медном котле, отстирывала их с содой и карболкой, потом отжимала багровыми руками и вешала на веревки во дворе – огромные паруса, раздувавшиеся на ветру. В результате бомбежек запас мыла почти не пополнялся, как и топлива, на котором кипятили воду, но Вайтеры слышать ничего не желали и орали на Аду, если она запаздывала хотя бы на день с чистым бельем, грозили отослать ее в лагерь и взять другую заключенную на ее место.
Белье Ада развешивала или снимала не спеша, любовалась красочной осенью, потом наблюдала, как увядает сад, цветы уходят под землю, гниют опавшие листья. Еще один год миновал. Прах к праху, пепел к пеплу. Птицы лакомились ягодами на деревьях и кустарнике. Вьющийся шиповник у стенки уборной был усыпан ярко-оранжевыми плодами, и Ада улыбалась. Она рвала эти ягоды, набивала ими карманы, а потом по вечерам в одиночестве подолгу разглядывала их. Они напоминали ей о саде, где всегда продолжается жизнь, исполненная надежды вопреки всему.
  
Фрау Вайтер носила платья с лифом в обтяжку и широкой юбкой, шерстяные зимой, бархатные на выход, хлопковые летом поверх корсета ручной работы, благодаря которому ее необъятная грудь выпирала еще круче. Вдобавок кокетливые блузки с тесемками на вороте и рукавах, и она хотела, чтобы ее блузки были вышиты сверху донизу эдельвейсами, горечавкой и прочими горными цветами. Неряшливая как свинья, она замызгивала одежду каждый день, проливала суп на юбку, соус на блузку и даже корсет умудрялась закапать жиром. Ноги у нее потели так, что чулки деревенели, а трусы были загажены следами мочи и чего еще похуже. Стирка и штопка, шитье и глажка, утомительная возня со сборками на платьях: выглаженные, они не должны утратить пышность. Ада вставала на рассвете, спать ложилась за полночь. Сделай это, сделай то. В своих нарядах фрау Вайтер походила на сосиску в тесте, что выпекала Анни. Или на водевильную толстуху. Ада потешалась про себя: волосы, стянутые в пучок на затылке, – да фрау Вайтер могла быть переодетым мужчиной, если уж на то пошло.